ЕСПЧ рассмотрел первые жалобы в отношении Донецка и Луганска

ЕСПЧ опубликовал сегодня, 28 июля 2016 года, свои решения по первым жалобам на Украину и Россию в связи с происходящим в Луганской и Донецкой областях.

По первому делу («Лисный и другие против Украины и России») принято решение о неприемлемости. В это дело были объединены три жалобы на нарушения прав заявителей в связи с обстрелами их домов: права на жизнь, права на справедливое судебное разбирательство, право на уважение личной и семейной жизни, свободу выражения мнения, право на уважение имущества, право на внутригосударственные средства правовой защиты. Однако заявители, интересы которых представляли профессиональные юристы (одного – российский, двух других – украинский), не предоставили Страсбургскому Суду практически никаких доказательств в подтверждение своих утверждений: один предоставил копию своего паспорта и фотографию разрушенного дома, без каких-либо доказательств прав на него, второй — копию своего паспорта и распечатки из интернета о ситуации на Украине, а также информацию международных организаций, третий — только копию своего паспорта.

Производство по второму делу («Половынко и другие против Украины и России») было прекращено. В это дело были объединены четыре жалобы на нарушения в связи с похищениями и незаконным лишением заявителей свободы членами сепаратистских движений: права не подвергаться бесчеловечному и унижающему достоинству обращению, права не подвергаться принудительному труду, права на физическую свободу, права на внутригосударственные средства правовой защиты. Однако все заявители уведомили ЕСПЧ, что они утратили интерес к дальнейшему поддержанию поданных ими жалоб. Приняв во внимание, что все они были отпущены на свободу и на рассмотрении Страсбургского Суда находятся другие жалобы на подобные нарушения, ЕСПЧ счел продолжение производства по этим жалобам неоправданным.

Обзор практики Верховного Суда РФ 2 (2016): решения ЕСПЧ

ОБЗОР СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ ВЕРХОВНОГО СУДА РФ
№ 2 (2016)

(утвержден Президиумом Верховного Суда РФ 06 июля 2016 года,
опубликован 12 июля 2016 года)

(Извлечения)

ПРАКТИКА МЕЖДУНАРОДНЫХ ДОГОВОРНЫХ ОРГАНОВ

 <…>

 В сфере административно-правовых отношений, а также в сфере рассмотрения дел об административных правонарушениях

Практика Европейского Суда по правам человека

Постановление Европейского Суда по жалобе № 28333/13 «Целовальник против России» (вынесено 8 октября 2015 г., стало окончательным 8 января 2016 г.).

Заявитель жаловался на то, что власти не предприняли мер для защиты его здоровья и благополучия и не предоставили ему надлежащую медицинскую помощь в нарушение статьи 3 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее – Конвенция).

Европейский Суд установил, что «после поступивших жалоб заявителя на боль в колене, врач предположил наличие у него ревматоидного полиартрита и деформирующего остеохондроза, а также рекомендовал рентгенологическое обследование… Рентгенологическое обследование проведено в августе 2010 года, серьезных патологий не выявлено. Врачи заключили, что болевой синдром заявителя был связан с гепатитом С и назначили ему лечение с использованием гепатопротекторов» (пункт 52 постановления).

Суд отметил, что «в случае подозрений на ревматоидный полиартрит постановление № 587 Министерства здравоохранения и социального развития от 20 сентября 2005 г. предписывает проведение значительного количества диагностических исследований… [Н]есмотря на жалобы заявителя на сильную боль, тюремные медицинские специалисты ограничились проведением крайне поверхностного и диагностически ограниченного рентгенологического исследования, а также не посчитали нужным прибегнуть к проведению иных диагностических исследований или тщательного обследования… Таким образом, власти, проигнорировав данное предписание, нарушили внутренние медицинские стандарты» (пункт 52 постановления).

Европейский Суд установил, что «…в ходе медицинского обследования заявителя в августе 2010 года он не был осмотрен ревматологом. Осмотр данным специалистом не проводился вплоть до декабря 2012 года, когда у заявителя было диагностировано несколько костно-суставных заболеваний… [Ф]акт того, что власти не обеспечили обследование заявителя профильными специалистами, заставляет усомниться в точности постановки диагноза и эффективности лечения… [Н]есмотря на продолжающиеся постоянные жалобы заявителя на сильную боль, он не был обследован в течение почти трех лет» (пункт 53 постановления).

Суд пришел к выводу, что «… заявитель не получил комплексного, эффективного и прозрачного лечения его заболевания в период заключения. Учитывая эти обстоятельства, Суд не может не прийти к заключению о том, что непредоставление властями необходимой медицинской помощи заявителю представляло собой бесчеловечное и унижающее достоинство обращение в значении статьи 3 Конвенции» (пункт 57 постановления).

 

Постановление Европейского Суда по жалобе № 12983/14 «Патранин против России» (вынесено 23 июля 2015 г., стало окончательным 14 декабря 2015 г.).

Заявитель жаловался на то, что [в]ласти не провели медицинского обследования в отношении него с тем чтобы ответить на три поставленных Европейским Судом вопроса, и тем самым не исполнили указание Европейского Суда о применении обеспечительной меры в соответствии с правилом 39 и нарушили требования статьи 34 Конвенции.

Европейский Суд подчеркнул, что цель обеспечительных мер «…заключается не только в обеспечении возможности эффективного рассмотрения жалобы, но и в том, чтобы защита, предоставляемая заявителю Конвенцией, являлась эффективной; такие меры впоследствии позволяют Комитету [м]инистров контролировать исполнение окончательного постановления. Обеспечительные меры, таким образом, позволяют соответствующему государству выполнить свое обязательство по соблюдению окончательных постановлений Суда, которое имеет обязательную юридическую силу в силу статьи 46 Конвенции… Ключевое значение обеспечительных мер еще более подчеркивается тем фактом, что Суд, в принципе, принимает решение об их применении только в действительно исключительных случаях и на основе тщательного анализа всех соответствующих обстоятельств. В большинстве таких дел заявители сталкиваются с реальной угрозой для их жизни и здоровья с последующей реальной опасностью серьезного и необратимого вреда в нарушение основных положений Конвенции» (пункты 46–47 постановления).

Суд отметил, что «…он указал российским [в]ластям в соответствии с правилом 39 Регламента Суда, что, в интересах надлежащего порядка проведения производства по делу, заявитель должен был быть незамедлительно осмотрен медицинскими экспертами, независимыми от уголовно-исполнительной системы, включая невролога и эпилептолога. Эксперты должны были ответить на вопросы о том, были ли лечение и физический уход за заявителем адекватными его состоянию, является ли его нынешнее состояние здоровья совместимым с содержанием под стражей в условиях исправительной колонии или тюремной больницы, и, в заключение, требует ли текущее состояние заявителя помещения его в специализированный стационар или его освобождения. Власти в ответ предоставили Суду печатную копию истории болезни заявителя, подготовленную администрацией исправительного учреждения; справки, выданные начальником исправительной колонии, в которой содержался заявитель…» (пункт 50 постановления).

Европейский Суд напомнил, что «…цель обеспечительной меры в данном деле… заключалась в получении независимой медицинской оценки состояния здоровья заявителя, качества полученного им лечения и соответствия условий его содержания под стражей медицинским показаниям. Эти экспертные свидетельства были необходимы для принятия решения о том, в действительности ли, как утверждал заявитель, условия его содержания под стражей, включая предполагаемое отсутствие необходимой медицинской помощи, представляли собой угрозу его жизни и здоровью. Дополнительно, Суд обращает внимание на противоречивый характер заключений, подготовленных медицинскими экспертами заявителя и представлены[х] администрацией колонии, которые заявитель подал совместно с жалобой и ходатайством о[б] обеспечительной мере. В настоящем деле обеспечительная мера была призвана обеспечить заявителю возможность представлять свою позицию по делу в Суде» (пункт 51 постановления).

Суд отметил, что «…целью экспертизы, результаты которой были представлены совместно с отчетом, было сравнение состояния заявителя с перечнем, закрепленным в [п]остановлении Правительства, который мог послужить основанием для его освобождения. Ограничив свою оценку исключительно пересказом медицинской карты заявителя, указанные три врача не оценили состояние заявителя в отрыве от указанного перечня, а также не оценили, требует ли болезнь заявителя, отдельно или в комбинации, с учетом симптомов, природы и течения таковой, дополнительно, специфичного лечения или даже перевода заявителя в специализированную больницу. Также они не оценили качество медицинской помощи, которую он получал в исправительном учреждении, или условия, в которых он содержался» (пункт 53 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что «…[в]ласти сами ответили на три вопроса, поставленные Судом… с учетом важной роли, которую обеспечительные меры играют в системе Конвенции, они должны строго соблюдаться соответствующим государством. Соответственно, Суд не может представить себе ситуацию, при которой властям позволяется обойти такую обеспечительную меру, как та, которая была указана в настоящем деле, подменив экспертное заключение своей собственной оценкой положения заявителя. Тем не менее, в настоящем деле [в]ласти именно так и поступили. Тем самым государство подорвало цель применения обеспечительной меры, заключавш[ей]ся в том, чтобы позволить Суду, на основе соответствующего независимого медицинского заключения, эффективным образом отреагировать на продолжающиеся физические и моральные страдания, которым мог подвергаться заявитель в нарушение гарантий статьи 3 Конвенции, и, в случае необходимости, – прекратить их… [О]рганы государственной власти не выполнили обязательства, установленные статьей 34 Конвенции» (пункты 55–56 постановления).

Заявитель также жаловался на то, что во время заключения он был лишен возможности получать эффективную медицинскую помощь, что привело к серьезному ухудшению его здоровья, поставило его жизнь под угрозу и стало причиной сильных физических и моральных страданий.

Суд установил, что «…заявитель почти полностью парализован и страдает от рассеянного склероза и эпилепсии… Власти не смогли представить убедительных доказательств получения заявителем эффективного лечения в связи с имеющимися у него заболеваниями во время нахождения под стражей» (пункты 70, 75 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что «…заявитель был лишен медицинской помощи, жизненно необходимой при его заболеваниях, в первую очередь, при рассеянном склерозе, крайне серьезном заболевании, угрожающем его жизни… В случае заявителя, медицинская помощь, которую он получал, была неполной, а медицинское наблюдение — недостаточным. Несмотря на растущее количество жалоб со стороны заявителя на проблемы со здоровьем, надлежащей постоянной диагностики проведено не было… Власти не смогли обеспечить проведение дополнительных диагностических мероприятий, которые могли бы детально отобразить динамику его состояния и позволили бы своевременно корректировать лечение в соответствии с изменениями его состояния. Медицинский персонал исправительного учреждения не принял никаких мер в отношении его озабоченности или выполнения мер, рекомендованных заявителю экспертной комиссией… [З]аявитель не получал полный перечень лекарственных препаратов… [П]редоставление менее чем четверти назначенных заявителю лекарств было явно недостаточно для удовлетворения потребностей заявителя… Доказательства того, что врачи исправительной колонии эффективно лечили симптомы, связанные с рассеянным склерозом, такие как боль и проблемы с контролем за мочеиспусканием, или адекватно лечили другое заболевание заявителя, эпилепсию, не являются убедительными… даже физиотерапия, крайне необходимая для лечения проблем с движением заявителя, не применялась. Низкое качество медицинской помощи дополнялось тем, что заявитель содержался в условиях антисанитарии, что вело к дополнительному ухудшению состояния его здоровья… из-за отсутствия полноценного и надлежащего медицинского лечения заявитель длительное время испытывал душевные и физические страдания, умаляющие его человеческое достоинство. Непредставление администрацией необходимой медицинской помощи заявителю представляло собой бесчеловечное и унижающее достоинство обращение в значении статьи 3 Конвенции» (пункт 76 постановления).

Заявитель также утверждал, что не смог воспользоваться эффективным средством правовой защиты для обжалования отсутствия надлежащей медицинской помощи в соответствии с требованиями статьи 13 Конвенции.

Европейский Суд, оценив гражданский иск о компенсации на основании положений Гражданского кодекса, пришел к выводу, что «…такой иск не мог привести к предоставлению каких-либо мер компенсации, кроме денежной компенсации убытков, и не мог прекратить ситуацию, в которой имеет место длящееся нарушение, такое как неадекватное оказание медицинской помощи… такое средство правовой защиты не предлагает обоснованных перспектив успеха, в частности, потому, что приговор зависит от установления вины властей, что имеет низкую степень вероятности в ситуации, когда внутригосударственные правовые нормы предусматривают применение определенной меры, к примеру, определенных условий содержания под стражей или уровень медицинской помощи» (пункт 86 постановления).

Суд заключил, что «…ни одно из предложенных [в]ластями средств правовой защиты не являлось эффективным средством правовой защиты, которое могло бы быть использовано для предотвращения предполагаемых нарушений или их продолжения с предоставлением заявителю надлежащего и достаточного возмещения в связи с его жалобами в соответствии со статьей 3 Конвенции» (пункт 87 постановления).

 

См. также нижеприведенное постановление Европейского Суда по жалобе № 44095/14 «А.Л. (X.W.) против России» (вынесено 29 октября 2015 г., стало окончательным 29 января 2016 г.).

 

Вопросы административного выдворения

<…>

Практика Европейского Суда по правам человека

Постановление Европейского Суда по жалобе № 44095/14 «А.Л. (X.W.) против России» (вынесено 29 октября 2015 г., стало окончательным 29 января 2016 г.).

Заявитель жаловался, что если он будет выдворен в Китай, он подвергнется риску быть приговоренным к смертной казни и казненным.

Европейский Суд отметил, что «внутригосударственные суды не произвели оценку рисков подвергнуться смертной казни и бесчеловечному обращению, если заявитель будет депортирован в Китай. Их аргументация по этому вопросу ограничивалась утверждением, без ссылки на какое-либо внутригосударственное положение, что решение о нежелательности пребывания, вынесенное в отношении заявителя, не влекло за собой автоматической депортации в Китай и что заявитель мог уехать из России в другую страну… В решении о нежелательности пребывания в отношении заявителя четко указывалось, что если он не уедет из России до установленного срока, его депортируют… российский паспорт заявителя был изъят, и доказательства, что у него имелся какой-либо другой действительный документ или соответствующие визы, позволяющие ему пересечь российскую границу и въехать в третью страну, отсутствуют» (пункт 65 постановления).

Суд отметил, что «имелся значительный и предсказуемый риск, что, будучи депортированным в Китай, заявитель мог подвергнуться смертной казни после судебного разбирательства по обвинению в убийстве, преступлении, которое наказывается смертной казнью» (пункт 66 постановления).

Суд заключил, что «принудительное возвращение заявителя в Китай подвергнет его реальному риску… обращению, противоречащему статьям 2 и 3 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее – Конвенция) и, таким образом, повлечет за собой нарушение этих статей» (пункт 66 постановления).

Заявитель также жаловался, что условия содержания в Центре для содержания иностранных граждан были бесчеловечными и унижающими достоинство, а также что он был помещен в одиночную камеру и, следовательно, был социально изолирован.

Суд подчеркнул, что «одиночное заключение является одной из самых серьезных мер, которые могут быть применены к лицу. Учитывая тяжесть такой меры, внутригосударственные власти несут обязательство по оценке всех соответствующих факторов в деле заключенного до его помещения в одиночное заключение… [Д]ля того, чтобы избежать риска произвола, вытекающего из решения поместить заключенного в одиночную камеру, решение должно сопровождаться процессуальными гарантиями, обеспечивающими благополучие заключенных и соразмерность применяемой меры» (пункт 76 постановления).

Европейский Суд установил, что «заявитель содержался в одиночном заключении на всем протяжении его пребывания в Центре для содержания иностранных граждан… более четырех месяцев… [О]н не имел никаких контактов с другими заключенными. Его контакт с надзирателями был ограничен раздачей пищи через маленькое окошко в двери и нерегулярному сопровождению до прогулочного двора, где он снова оставался один. Встречи с членами семьи были также ограничены, то есть заявителю разрешили только четыре получасовых встречи с женой в течение всего периода его содержания… [З]аявитель не имел доступа к библиотеке, радио или телевизору Центра для содержания иностранных граждан. Ему не выдавались никакие книги или газеты. Ему не разрешалось пользоваться мобильным телефоном… [Т]ип одиночного заключения, которому подвергся заявитель, без соответствующего психологического и физического стимулирования, вероятно, оказал вредное воздействие на него, что вылилось в ухудшение и умственных способностей и социальных навыков» (пункт 77 постановления).

Суд также отметил, что «обоснования одиночного заключения заявителю не было предоставлено ни на внутригосударственном уровне, ни в Суде. Никогда не заявлялось, что на заявителя составлялся протокол о нарушении общественного порядка или о его буйном поведении, что он был в каком-либо отношении опасен, когда-либо угрожал или нападал на других заключенных или надзирателей или сам становился жертвой угроз или насилия» (пункт 78 постановления).

Европейский Суд установил, что «в настоящем деле нет доказательств, что внутригосударственными органами власти когда-либо производилась оценка необходимости отделять заявителя от остального контингента места заключения, с учетом его личных обстоятельств, ситуации и поведения. По-видимому, не выносилось официального решения о помещении заявителя в одиночное заключение, устанавливающего юридическую основу и причины применения такой меры или ее продолжительности… Заявитель находился, таким образом, в полном неведении о том, почему он был помещен в одиночное заключение и на какой период. Такое состояние неопределенности, вне всякого сомнения, увеличило степень его напряженности» (пункт 79 постановления).

Суд пришел к выводу, что «заявитель был помещен в одиночное заключение без какой-либо объективной оценки по вопросу, была ли оспариваемая мера необходимой и соответствующей, или нет, а также в отсутствие процессуальных мер защиты, гарантирующих его благополучие и пропорциональность применяемой меры… [О]диночное заключение заявителя являлось бесчеловечным и унижающим достоинство обращению в нарушение статьи 3 Конвенции» (пункт 81 постановления).

Заявитель, ссылаясь на статью 3 Конвенции, также жаловался на условия его содержания в отделе внутренних дел.

Европейский Суд установил, что «заявитель содержался в камере для административно задержанных в отделе полиции в течение двух дней, несмотря на тот факт, что она была спроектирована для содержания под стражей сроком не более трех часов. По проекту камера не имела удобств для продолжительных периодов содержания. В камере не было туалета или раковины. Она была оборудована лишь скамьей, стула, стола и другой мебели в ней не было. Доступ к туалету был ограничен. Окно было закрыто металлическим листом, преграждающим доступ свежему воздуху и дневному свету» (пункт 88 постановления).

Суд заключил, что «условия содержания под стражей в отделе полиции… унижали достоинство заявителя и причиняли ему расстройство и неудобства, степень которых превышала неизбежный уровень страдания, неотъемлемый от содержания под стражей» (пункт 90 постановления).

<…>

В сфере семейных правоотношений

Практика Европейского Суда по правам человека

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 39438/13 «Назаренко против России» (вынесено 16 июля 2015 г., стало окончательным 16 октября 2015 г.).

Заявитель утверждал, ссылаясь на статью 8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее – Конвенция), что лишение его отцовства нарушило его право на общение с дочерью и право на защиту ее интересов в суде.

Власти утверждали, что в ходе проведения генетического теста на установление отцовства было установлено, что заявитель не является биологическим отцом ребенка.

Власти также утверждали, что в соответствии с российским законодательством правом поддерживать контакт с ребенком обладают только близкие родственники (родители, бабушки и дедушки, прадедушки, братья и сестры, дяди, тети и двоюродные братья). Принимая во внимание тот факт, что заявитель был лишен права на отцовство, в соответствии с национальным законодательством он не вправе поддерживать контакт с ребенком (пункты 49, 51 постановления).

Европейский Суд подчеркнул, что «…отношения между приемными родителями и приемным ребенком, которые живут вместе на протяжении многих месяцев, представляют собой семейную жизнь по смыслу пункта 1 статьи 8 Конвенции, несмотря на отсутствие биологического родства между ними» (пункт 57 постановления).

Суд установил, что «…[дочь заявителей] родилась во время брака заявителя с Н. и была зарегистрирована в качестве его дочери. Не имея никаких сомнений по поводу своего отцовства в отношении [дочери], заявитель воспитывал ее и ухаживал за ней на протяжении более пяти лет. Как было установлено органом опеки и попечительства и экспертами-психологами, между заявителем и [дочерью] существовала тесная эмоциональная связь… Принимая во внимание тот факт, что в течение многих лет (пока в конечном итоге не выяснилось, что заявитель не является биологическим отцом [дочери]) заявитель и [дочь] считали себя отцом и дочерью, а также принимая во внимание тесную личную связь между ними, Суд считает, что их отношения представляли собой семейную жизнь по смыслу пункта 1 статьи 8 Конвенции» (пункт 58 постановления).

Европейский Суд отметил, что «…по тем делам, по которым было установлено наличие семейной связи, государство в принципе должно действовать таким образом, чтобы всячески способствовать поддержанию этой связи. Право родителей и детей на взаимное общение друг с другом является основополагающим элементом семейной жизни и предпринимаемые на национальном уровне меры, препятствующие такому общению, представляют собой вмешательство в право, гарантированное статьей 8 Конвенции» (пункт 60 постановления).

Суд подчеркнул, что «…статья 8 включает в себя право родителей на реализацию мер, направленных на воссоединение с ребенком, и обязательство по принятию таких мер, возлагаемое на национальные власти. Это также относится и к таким делам, в рамках которых споры о порядке общения с детьми или их месте жительства возникают между родителями и/или другими членами семьи ребенка» (пункт 62 постановления).

Европейский Суд установил, что «… заявитель был лишен отцовства в отношении [дочери], а его имя было вычеркнуто из свидетельства о рождении после того, как было установлен тот факт, что он не является ее биологическим отцом. В результате заявитель утратил все родительские права в отношении [дочери], включая право на общение с ней. Действительно, Семейный кодекс Российской Федерации предусматривает, что право на общение с ребенком имеют только дедушки, бабушки, братья, сестры и другие родственники… [З]аявитель не имеет права поддерживать контакт с [дочерью], поскольку больше не считается ее родителем и не является иным родственником… [В] соответствии с действующим внутригосударственным законодательством попытка обращения в суд с иском об определении порядка общения с ребенком была изначально обречена на провал» (пункт 64 постановления).

Суд отметил, что он обеспокоен «…негибкостью российских юридических положений, регулирующих право на общение. Они устанавливают исчерпывающий перечень лиц, которые имеют право поддерживать контакт с ребенком, без каких-либо исключений, которые принимали бы во внимание разнообразие семейных ситуаций и наилучшие интересы ребенка. В результате этого лицо, которое, как заявитель, не приходится ребенку родственником, но заботилось о нем в течение продолжительного периода времени и установило с ним тесные личные связи, не может получить право на общение ни при каких обстоятельствах, вне зависимости от наилучших интересов ребенка» (пункт 65 постановления).

Европейский Суд подчеркнул, что он не убежден, что «…наилучшие интересы детей в области права на общение действительно могут определяться общеюридическим предположением… [С]праведливое соотношение прав всех заинтересованных лиц требует изучения конкретных обстоятельств дела… Соответственно, статья 8 Конвенции может толковаться как накладывающая на государства-члены обязательство рассмотрения в индивидуальном порядке вопроса о том, будет ли поддержание контакта в интересах ребенка, независимо от того, является ли соответствующее лицо, заботившееся о нем в течение достаточно длительного периода времени, биологическим родственником данного ребенка или нет» (пункт 66 постановления).

Суд пришел к выводу, что «…в результате применения внутригосударственного законодательства заявитель был полностью и автоматически исключен из жизни [дочери] после лишения его отцовства… [Л]ицо, которое какое-то время занималось воспитанием ребенка как своего собственного, не должно полностью исключаться из жизни ребенка после того, как был установлен тот факт, что оно не является его биологическим отцом, за исключением случаев, когда на это имеются соответствующие обоснования, связанные с соблюдением наилучших интересов ребенка. Никаких подобных обоснований по настоящему делу предложено не было. Никаких предположений о том, что общение с заявителем может иметь пагубные последствия для развития [дочери], никогда не возникало. Напротив, органом опеки и попечительства и экспертами-психологами был установлен тот факт, что между заявителем и [дочерью] существует тесная эмоциональная связь, и что заявитель хорошо заботился о девочке… [П]олное и автоматическое исключение заявителя из жизни [дочери] после лишения его отцовства по причине негибкости внутригосударственных правовых положений – в частности, отрицания права на общение без надлежащего рассмотрения интересов [дочери] – представляло собой нарушение права заявителя на семейную жизнь» (пункты 67–68 постановления).

<…>

В сфере гражданско-процессуальных отношений

 <> 

Практика Европейского Суда по правам человека

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 7531/05 «Николай Козлов против России» (вынесено 16 июля 2015 г., стало окончательным 16 октября 2015 г.).

Заявитель, ссылаясь на пункт 1 статьи 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее – Конвенция), жаловался на то, что он был лишен доступа к правосудию, поскольку суды отказались рассматривать его иск о возмещении ущерба в связи с предполагаемой чрезмерной продолжительностью судебного разбирательства против городского суда.

Европейский Суд установил, что «…заявитель требовал компенсации ущерба, причиненного в результате предполагаемой чрезмерной длительности гражданского судопроизводства по его делу. Национальные суды отказались принимать исковые требования заявителя к рассмотрению не по причине судебного иммунитета от ответственности за действия, осуществляемые в профессиональном качестве в ходе отправления правосудия…, а на том основании, что законодательным органом не было определено, под чью именно юрисдикцию подпадали требования, касающиеся судебных решений, выходящих за рамки определения «отправление правосудия» (пункт 24 постановления).

Европейский Суд обратился к практике Конституционного Суда Российской Федерации [Постановление Конституционного Суда Российской Федерации № 1-П от 25 января 2001 г.], согласно которой «…ответственность государства за ущерб, причиненный в результате любых нарушений права стороны гражданского процесса на справедливое разбирательство, включая нарушения гарантии рассмотрения дела в разумный срок, возникает даже в том случае, если вина судьи будет установлена в рамках гражданского, а не уголовного судопроизводства, и что право на возмещение государством ущерба не должно быть связано с личной виной судьи… [Г]ражданин должен иметь возможность получить возмещение любого ущерба, причиненного в результате нарушения судом его права на справедливое судебное разбирательство по смыслу статьи 6 Конвенции» (пункт 24 постановления).

Суд пришел к выводу, что «…заявителю было отказано в праве на доступ к суду, и в связи с этим по настоящему делу было допущено нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции» (пункт 27 постановления).

 

В сфере уголовно-правовых и уголовно-процессуальных отношений

<…>

Практика Европейского Суда по правам человека

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 42139/12 «Писари против Молдовы и России» (вынесено 21 апреля 2015 г., стало окончательным 19 октября 2015 г.).

Заявители жаловались, ссылаясь на статью 2 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее – Конвенция), на то, что их сын был убит представителями государства и что национальные органы власти не провели эффективного расследования по факту его гибели.

Европейский Суд признал, что «… действия российского солдата были произведены с целью осуществления законного задержания в рамках значения подпункта (b) пункта 2 статьи 2 Конвенции» (пункт 53 постановления).

Между тем Суд установил, что «…[российский солдат] произвел три одиночных выстрела из автомата в направлении транспортного средства, управляемого [сыном заявителей]… [У]тверждение о том, что одна из пуль, выпущенных [российским солдатом], пробила форму другого солдата с контрольно-пропускного пункта, который находился недалеко от автомобиля, не было оспорено… [П]рименение автомата… [российским солдатом] привело к существенному риску не только для жизни [сына заявителей], но также для жизни его пассажира и даже для жизни солдата, в которого чуть не попала одна из пуль. Тот факт, что пуля попала только в [сына заявителей], по-видимому, является случайностью» (пункт 54 постановления).

Европейский Суд отметил, что «…такая высокая степень риска для жизни может быть обоснована только в том случае, когда огнестрельное оружие было применено в качестве крайней меры предотвращения ясной и неминуемой опасности, которую представлял собой водитель автомобиля в случае его побега» (пункт 55 постановления).

Суд подчеркнул, что он не убежден в том, что «…[российский солдат] подвергался риску быть сбитым автомобилем потерпевшего, и следовательно, не видит явного указания опасности, которую представлял собой водитель автомобиля в случае побега. Даже предполагая, что действия [сына заявителей] являлись потенциально опасными, Суд не считает, что степень угрозы требовала немедленно остановить его с применением огнестрельного оружия» (пункт 56 постановления).

Европейский Суд посчитал, что «…отсутствие [оборудования для остановки транспортных средств без применения огнестрельного оружия] не может обосновать открытие огня по транспортным средствам, которые не соблюдают правила проезда через контрольно-пропускные пункты без наличия других достаточно веских и убедительных причин» (пункт 58 постановления).

Суд пришел к выводу, что «…убийство [сына заявителей] [не] обосновывало применение силы, которое являлось не более чем абсолютно необходимым для осуществления законного задержания в рамках значения подпункта (b) пункта 2 статьи 2 Конвенции. Соответственно… имело место нарушение материального аспекта статьи 2 Конвенции со стороны Российской Федерации» (пункт 58 постановления).

В отношении нарушения процессуального аспекта статьи 2 Конвенции Суд отметил, что «…российские органы власти не обеспечили участие заявителей в расследовании обстоятельств убийства их сына. Заявителям не было разрешено осуществить процессуальные права и не было сообщено о прекращении судебных разбирательств в отношении [российского солдата]» (пункт 59 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что «…в настоящем деле заявители обладали веской и законной заинтересованностью в расследовании, проводимом российскими органами власти, которое могло быть использовано для предоставления им статуса, которого они добивались в ходе уголовного судопроизводства против [российского солдата]. Российские [в]ласти не привели аргументов, объясняющих, почему заявителям было отказано в предоставлении статуса потерпевших в ходе уголовного судопроизводства и не было разрешено принять в нем участие» (пункт 59 постановления).

 

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 38887/09 «Фартушин против России» (вынесено 8 октября 2015 г., стало окончательным 8 января 2016 г.).

Заявитель жаловался, ссылаясь на статью 3 Конвенции, на то, что он подвергался жестокому обращению в полиции, и что по его жалобе не было проведено эффективного расследования.

Европейский Суд установил, что «…телесные повреждения заявителя были нанесены во время его содержания в правоохранительных органах» (пункт 39 постановления).

Суд отметил, что «…следственные органы отклонили заявление о возбуждении уголовного дела, поданное заявителем, на основании отрицания со стороны сотрудников правоохранительных органов и следователя в совершении каких-либо нарушений, в отсутствие представления объяснений относительно травм и телесных повреждений заявителя. Они приняли такое решение по результатам доследственной проверки и не возбудили уголовное дело по факту предполагаемого жестокого обращения с заявителем… [С]удебный пересмотр постановлений об отказе следственных органов в возбуждении уголовного дела не мог быть проведен вследствие отмены этих решений следственными органами… Впоследствии внутригосударственные суды оставили в силе последнее постановление об отказе в возбуждении уголовного дела» (пункты 40-41 постановления).

В отношении нарушения процессуального аспекта статьи 3 Конвенции, Суд подчеркнул, что «… в рамках российской правовой системы в случаях небезосновательных утверждений в отношении обращения в соответствии со статьей 3 Конвенции органы власти должны возбудить уголовное дело и провести надлежащее расследование, по которому осуществляется целый спектр следственных мероприятий, и которое представляет собой эффективное средство правовой защиты для лиц, пострадавших в результате жестокого обращения в правоохранительных органах согласно внутригосударственному праву. Сам факт отказа следственных органов в возбуждении уголовного дела по обоснованным жалобам на жестокое обращение во время нахождения в правоохранительных органах служит доказательством неисполнения государством своего обязательства по проведению эффективного расследования, предусмотренного статьей 3» (пункт 44 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что «…жестокое обращение было намеренным с целью принуждения заявителя к даче признательных показаний в совершении преступления и вызова существенного страха заявителя, причинения ему мучений и душевных страданий… такие действия представляли собой бесчеловечное и унижающее достоинство обращение… отказ органов власти в возбуждении уголовного дела и проведении расследования в отношении предполагаемого жестокого обращения, которому подвергся заявитель при нахождении в правоохранительных органах, представлял собой непроведение эффективного расследования» (пункты 43, 45 постановления).

Заявитель также жаловался, ссылаясь на статью 5 Конвенции, на его незаконное содержание в отделе внутренних дел.

Европейский Суд установил, что «…заявитель содержался под стражей в правоохранительных органах непрерывно… более тридцати часов. За это время он был допрошен сотрудниками полиции о его предполагаемой причастности к хищению и был подвергнут бесчеловечному и унижающему достоинство обращению с целью его принуждения к даче признательных показаний по делу» (пункт 52 постановления).

Суд отметил, что «…невзирая на то, что заявитель изначально был задержан в качестве подозреваемого по уголовному делу, его задержание не было зафиксировано до [следующего дня]… Отсутствие какого-либо подтверждения или протокола его задержания в качестве подозреваемого в рамках указанного периода обусловило лишение заявителя доступа к адвокату и всех других прав подозреваемого, что означало, что он оставался исключительно во власти задержавших его лиц. Таким образом, он находился в уязвимом состоянии не только в отношении произвольного вмешательства в его право на свободу, но и в отношении жестокого обращения» (пункт 53 постановления).

Европейский Суд заключил, что «…факт отсутствия протокола задержания заявителя представлял собой полное отрицание принципиально важных гарантий, содержащихся в статье 5 Конвенции, и был несовместим с требованием законности и самой целью статьи 5» (пункт 54 постановления).

ЕСПЧ: Аннулировали РВП и не признали беженцем—еще не жертва

Извлечение из Решения ЕСПЧ о неприемлемости жалобы «A.R. против России» (N 25923/15) от 10 мая 2016 г., опубликованного 02 июня 2016 г. (в моем переводе):

  1. Во-первых, Суду не было предоставлено никакой информации о том, было ли в отношении заявителя принято какое-либо решение о его высылке из страны. Суду известно, что решение об аннулировании разрешения на временное проживание заявителя содержало ясное и конкретное требование покинуть Россию, в случае неподчинения которому он будет депортирован; уведомление об отказе в признании беженцем также включало требование покинуть Россию <…>. Тем не менее, Суд считает, что всё это в данном случае не обязательно влечет за собой вывод о неизбежной и угрожающей заявителю высылке. В соответствии с российским законодательством для высылки заявителя требуется принятие об этом отдельного решения до ее осуществления, например, решения о выдаче, решения об административном выдворении как наказании за совершение административного нарушения, решения о нежелательности пребывания (проживания) и депортации <…>, и любое такое решение о высылке может, как отмечают власти, быть обжаловано. В отсутствие какого-либо из таких решений по общему правилу нельзя говорить, что заявитель является «жертвой» потенциального нарушения статьи 3 Конвенции <…>.
  2. Во-вторых, что касается доводов заявителя относительно «замаскированной выдачи», действительно, по рассмотренным ранее делам Суд сталкивался с ситуациями, когда другое государство делало запрос о выдаче, Генеральная прокуратура России отказывала в его удовлетворении, однако заявитель все равно высылался из России посредством иной юридической процедуры <…> или даже в нарушение предусмотренных российским правом процедур и указания [об обеспечительных мерах], сделанного Судом на основании Правила 39 своего Регламента <…>.
  3. Однако в рассматриваемом случае Суду не представлено никаких доказательств того, что таджикские власти предприняли какие-либо действия, направленные на возвращение заявителя в Таджикистан <…>, или что российские власти проинформировали таджикские власти о своих подозрениях в отношении заявителя. <…> Таким образом, Суд не может не прийти к выводу об отсутствии достаточных оснований для вывода или предположения, что таджикские власти имеют или могут иметь «неблагоприятный [для заявителя] интерес» в его персоне и что заявитель подвергается или может подвергнуться риску «замаскированной выдачи».
  4. Приведенные выше соображения, взятые в совокупности, привели Суд к выводу, что жалоба заявителя на нарушение статьи 3 Конвенции в настоящее время лишена оснований. Соответственно, на сегодняшний день эта часть жалобы является очевидно необоснованной и должна быть отклонена на основании подпункта «а» пункта 3 и пункта 4 статьи 35 Конвенции. <…>
  1. Заявитель также утверждает, что обстоятельства дела свидетельствуют или могут свидетельствовать о нарушении статьи 8 Конвенции.
  2. Суд считает, что в отсутствие решения о высылке аргументы заявителя, касающиеся будущего неблагоприятного влияния на его «семейную жизнь» высылки из России, были и остаются необоснованными. Соответственно, в настоящее время эта часть жалобы является очевидно необоснованной и должна быть отклонена на основании подпункта «а» пункта 3 и пункта 4 статьи 35 Конвенции.

ЕСПЧ: Непризнание законом однополых союзов — нарушение?

ЕСПЧ начал активное рассмотрение жалоб трех российских однополых пар, безуспешно пытавшихся вступить в брак, поставив перед российскими властями и заявителями следующие вопросы:

Имело ли место нарушение права заявителей на уважение личной и семейной жизни, не соответствующее статье 8 Конвенции? В частности, имеются ли конкретные правовые основания, на которых они могли бы получить доступ к официальному признанию их союзов, сравнимому с тем, которое гарантировано государством разнополым парам? Если это не так, то в чем конкретно заявители ущемлены из-за отсутствия какого-либо юридического признания их отношений? Должна ли заявителям быть предоставлена возможность признания их отношений на основании закона? Если нет, то каковы причины, препятствующие такому признанию? Был ли вопрос о юридическом признании однополых пар предметом широкой общественной дискуссии? Возложит ли юридическое признание в той или иной форме однополых союзов чрезмерное бремя на государство? Властям следует подтвердить свои утверждения ссылками на авторитетные исследования и статистику, если это применимо.

Подверглись ли заявители дискриминации в пользовании своими конвенционными правами на основании сексуальной ориентации в нарушение статьи 14 Конвенции, взятой в сочетании со статьей 8 Конвенции, в связи с невозможностью вступления в какой бы то ни было признаваемый государством гражданский союз?

Рассматриваемое ЕСПЧ дело в настоящее время условно называется «Федотова и Шипитко против России и 2 другие жалобы» (Fedotova and Shipitko v. Russia and 2 other applications, жалобы NN 40792/10, 30538/14 и 43439/14).

ЕСПЧ: Новая кассация по уголовным делам — неэффективна

ЕСПЧ предсказуемо признал, что подача кассационных жалоб в порядке, предусмотренном УПК РФ в редакции, действующей с 11 января 2015 года (день вступления в силу Федерального закона N 518-ФЗ), не является средством правовой защиты по смыслу пункта 1 статьи 35 Конвенции. Соответственно, подача таких жалоб не влияет на исчисление шестимесячного срока на обращение в Страсбургский Суд и не требуется для обращения в него. К такому выводу ЕСПЧ пришел в Решении от 19 апреля 2016 года по жалобе «Калшан против России» (Kashlan v. Russia, N 60189/15), опубликованном с традиционной для решений задержкой.

Вопрос о том, относится ли к средствам правовой защиты подача кассационных жалоб в порядке, предусмотренном УПК РФ в редакции, действовавшей с 01 января 2013 года по 10 января 2015 года, названным Решением не разрешен. Однако, напомню, ЕСПЧ практически не коммуницирует жалобы, применительно к которым 6-месячный срок не соблюдается, если исчислять его с апелляционного определения, вынесенного в 2013 году или позже в порядке, предусмотренном УПК РФ. За все время коммуницирована, кажется, лишь одна такая жалоба. Да и то, возможно, по ошибке. Если вам интересен один и вариантов обоснования эффективности кассации, предусмотренной УПК РФ в редакции, действовавшей в указанный период времени, то здесь можно найти соответствующее извлечение из меморандума заявительницы, обратившейся в Страсбургский Суд с той самой единственной коммуницированной жалобой.

ЕСПЧ о сносе самовольной постройки — единственного жилища

Постановление ЕСПЧ по делу «Иванова и Черкезов против Болгарии» (Ivanova and Cherkezov v. Bulgaria, жалоба N 46577/15) от 21 апреля 2016 года (извлечения в моем переводе):

  1. <…> [Дом] <…> является «жилищем» для <…> обоих [заявителей], и решение о его сносе представляет собой вмешательство в их право на уважение этого жилища.
  2. Вмешательство было законным. <…>
  3. Суд убежден, что снос преследовал бы правомерную цель.<…>
  4. Таким образом, ключевой вопрос состоит в том, был ли бы снос «необходимым в демократическом обществе». <…>
  5. Согласно сложившейся практике Суда, <…> оценка необходимости вмешательства по делам, касающимся утраты человеком жилища ради продвижения интересов общества, включает в себя не только вопросы по существу, но и процессуальный вопрос: позволяла ли процедура принятия решения обеспечить надлежащий учет интересов, защищаемых статьей 8 Конвенции <…>. Поскольку утрата жилища представляет собой крайнюю форму вмешательства в право на уважение жилища, в отношении любого человека, которому грозит это, — независимо от того, принадлежит ли он к менее социально защищенным слоям населения, — по общему правилу должна быть проведена оценка независимым судом на предмет пропорциональности данной меры в свете относимых принципов названной статьи [Конвенции] <…>. К факторам, которые, вероятно, будут иметь значение в этом отношении, когда речь идет о незаконно возведенной постройке, относятся следующие: было ли жилище создано незаконно или нет, сознательно ли нарушило закон лицо, о котором идет речь, или нет, каковы существо и значимость нарушений закона, о которых идет речь, каковы конкретные интересы, которые призван защитить снос, и доступно ли адекватное альтернативное жилище лицам, затронутым сносом. Еще одним фактором может быть то, доступен ли менее суровый способ разрешить дело; данный список не является исчерпывающим. Следовательно, если заинтересованное лицо оспаривает пропорциональность вмешательства на основе такого рода аргументов, то суды должны тщательно проанализировать их и предоставить адекватную мотивировку в отношении таковых <…>; по общему правилу вмешательство не может считаться оправданным просто по той причине, что ситуация подпадает под действие императивной нормы высокой степени общности. Таким образом, самой по себе возможности обеспечить судебных контроль над решением административных властей, следствием принятия которого является утрата жилища, недостаточно; заинтересованному лицу должна быть предоставлена возможность оспорить это решение на основании его несоразмерности ввиду конкретных обстоятельств его дела <…>. Разумеется, если в рамках соответствующего разбирательства национальные суды приняли во внимание все относимые обстоятельства и сравнили противостоящие друг другу интересы в свете названных выше принципов, — другими словами, когда нет оснований сомневаться, что по данному делу была соблюдена процедура его рассмотрения, — свобода усмотрения, предоставленная [национальным] судам, будет широкой, в силу признания того факта, что они лучше международного суда приспособлены для оценки местных потребностей и условий, и Суд едва ли не согласится с их оценкой <…>.
  6. Суд не может согласиться с мнением, высказанным некоторыми болгарскими административными судами, что баланс между правами тех, кому грозит потеря их жилища, и общественными интересами, состоящими в обеспечении эффективной реализации норм, касающихся застройки, по общему правилу может быть надлежащим образом обеспечен посредством императивной нормы, не предполагающей никаких исключений <…>. Такой подход мог бы быть поддержан в соответствии со статьей 1 Протокола № 1 [к Конвенции], которая предоставляет национальным властям значительную свободу действий в отношении незаконных построек <…>, или в ином контексте. Но учитывая, что право на уважение жилища, предусмотренное статьей 8 Конвенции, затрагивает вопросы решающего значения с точки зрения физической и психической целостности человека, поддержания его взаимоотношений с другими, наличия постоянного безопасного места в обществе, сравнение [прав и интересов] в соответствии с <…> положениями [статьи 8 Конвенции] в случае, когда вмешательство заключается в утрате человеком единственного жилища — это дело совсем другого порядка, где особое значение должно придаваться степени вторжения в личное пространство затрагиваемых лиц <…>. Всё это по общему правилу может быть рассмотрено лишь по каждому конкретному делу. Более того, нет никаких доказательств, что болгарский законодатель тщательно рассмотрел вопрос о соблюдении указанного баланса или, делая выбор в пользу массового регулирования, а не тонко подобранных решений, принял во внимание интересы, охраняемые статьей 8 Конвенции <…>. <…>
  7. Не может Суд согласиться и с высказанным мнением о том, что предоставление заинтересованным лицам возможности оспорить снос их домов со ссылкой на статью 8 Конвенции серьезно подорвало бы систему регулирования застройки в Болгарии <…>. Действительно, ослабление императивной нормы может повлечь за собой риск злоупотреблений, неопределенности или произвола в применении норм права, расходы и задержки. Однако со всей уверенностью можно ожидать, что компетентные административные органы власти и административные суды, которые на постоянной основе занимаются рассмотрением различных исков, касающихся сноса незаконных строений <…>, будут способны сдерживать указанные риски, особенно если им в этом помогут надлежащие параметры [оценки] и [соответствующие] руководства. Более того, лишь в исключительных случаях заинтересованные лица добивались бы удовлетворения заявленного ими требования признать, что снос был бы непропорциональным при конкретных обстоятельствах их дела <…>.
  8. <…> Во время разбирательства <…>, в рамках которого первая заявительница добивалась пересмотра судом решения о сносе, <…> всё внимание было акцентировано лишь на том, был ли дом построен без разрешения и являлся ли он, несмотря на это, не подлежащим сносу как подпадающий под действие переходных положений применимого закона, касающихся [строительной] амнистии <…>. В своей апелляционной жалобе первая заявительница затронула, пусть и кратко, вопросы, которые заявители в настоящее время ставят перед Судом: о том, что дом был их единственным жилищем и она серьезно пострадает в результате его сноса <…>. Верховный административный суд даже не упомянул эти обстоятельства, не говоря уже о том, чтобы содержательно высказаться в отношении них. И это не удивительно, принимая во внимание, что в соответствии с болгарским законодательством это не имеет значения применительно к вопросу о законности решения о сносе. В соответствии с применимыми нормами права, как они истолкованы Верховным административным судом, любое строение, возведенное без разрешения, подлежит сносу, если только оно не подпадает под действие переходных положений о [строительной] амнистии закона 2001 года, и административные власти не могут воздержаться от сноса на том основании, что это причинит несопоставимый вред тем лицам, которые затронуты данной мерой <…>. <…>
  1. <…> Заявители не могли прибегнуть ни к какой процедуре, которая позволила бы им добиться надлежащего рассмотрения вопроса о пропорциональности запланированного сноса их дома, в котором они проживали, в свете конкретных обстоятельств дела.
  2. Поэтому Суд приходит к выводу, что если бы решение о сносе дома, в котором проживали заявители, было исполнено без такого рода рассмотрения [их дела], то имело бы место нарушение статьи 8 Конвенции. <…>
  1. Исполнение решения о сносе дома не представляло бы собой <…> нарушения <…> статьи 1 Протокола N 1 [к Конвенции].

О сроке подачи в ЕСПЧ жалобы на неэффективное расследование

Решение ЕСПЧ по делу «Рауш против России» (Raush v. Russia, жалоба N 17767/06) от 22 марта 2016 года, опубликованное 21 апреля 2016 года (извлечения в моем переводе):

  1. <…> Суд обращает особое внимание на то, что заявитель по настоящему делу не был ни задержан, ни привлечен к уголовной ответственности во время разбирательства, касающегося предполагаемого жестокого обращения с ним со стороны сотрудников милиции. Он отмечает, что заявитель не предоставил никаких объяснений причин, по которым он обратился с заявлениями о жестоком обращении с ним лишь через [15 и 6] дней после [соответствующих] инцидентов. Кроме того, Суд обращает внимание на значимые периоды времени от 2-х до 11-ти месяцев, которые имели место между отказами прокуратуры в возбуждении уголовного дела и обжалованиями их заявителем в районный суд <…>. Заявитель без достаточной конкретизации указал, что он получал копии постановлений об отказе в возбуждении уголовных дел с задержками <…>. Однако он не предоставил никаких объяснений относительно причин указанных задержек и не указал, имелись ли препятствия в получении им этих копий ранее. Суд, соответственно, не убежден в том, что имелись какие-либо препятствия в получении заявителем информации о ходе доследственной проверки в более ранние сроки. Даже если допустить, что заявитель не мог получить материалы проверки ранее указанных им дней, от этих дней и до обращения заявителя и его адвоката в районный суд проходило от нескольких недель до 7-ми месяцев. При таких обстоятельствах Суд считает, что заявитель, который находился на свободе и таким образом не был ограничен в своих действиях, имел достаточные возможности старательно контактировать как с органами расследования, так и с национальными судами. <…>
  2. <…> Суд [далее] отмечает, что, принимая во внимание постоянное вынесение прокуратурой в 2002—2004 годах постановлений об отказе в возбуждении уголовных дел по фактам предполагаемых жестоких обращений [в общей сложности в указанный период было вынесено 7 постановлений, и все они были отменены, в т.ч. 6 — в результате успешного обжалования заявителем в суд], довольно скоро должно было стать ясно, что никакого конкретного прогресса в отношении расследования не наблюдается и никакие другие шаги по его заявлениям предприняты не будут <…>. Принимая во внимание, что упущения, — вызванные непроведением ключевых следственных действий, которые должны были быть проведены для обеспечения собирания доказательств вскоре после событий, в отношении которых были поданы заявления, — едва ли могли быть исправлены по прошествии значительного периода времени <…>, названные многократные отказы в возбуждении уголовных дел по каждому из случаев предполагаемого жестокого обращения не свидетельствовали ни о видимых признаках, ни о реальной возможности проведения следственных действий <…>. Соответственно, Суд убежден, что при таких обстоятельствах настоящего дела заявитель должен был осознать неэффективность расследования более чем за шесть месяцев до подачи им жалобы в Суд 04 апреля 2006 года (при этом на момент подачи жалобы не прошло 6 месяцев со дня последнего отказа в возбуждении уголовного дела по первому случаю, а по второму случаю имелось решение суда о признании последнего постановления об отказе в возбуждении уголовного дела незаконным — О.А.).
  3. В качестве альтернативы, если заявитель [изначально] не был в достаточной степени уверен в способности властей провести имеющее смысл расследование событий 01 мая 2002 года и 15 апреля 2003 года, он мог бы обратиться в Суд в течение шести месяцев после указанных событий.
  4. В свете вышеизложенного Суд приходит к выводу, что жалобы по статье 3 Конвенции, касающиеся предполагаемого жестокого обращения с заявителем и отсутствия адекватного расследования в отношении такого обращения, должны быть отклонены в связи с несоблюдением правила о шестимесячном сроке по смыслу пунктов 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

Медицинская марихуана гарантирована Европейской Конвенцией?

Нарушено ли право заявителей на уважение личной жизни по смыслу статьи 8 Европейской Конвенции в связи с тем, что национальное законодательство не позволяет использование конопли или каннабиноидов в чисто медицинских целях? В частности, рассматривали ли национальные власти когда-либо возможность разрешить медицинское использование марихуаны или каннабиноидов, а если да, то каковы были мотивы их решения на этот счет? Имели ли заявители предусмотренное законом право просить в качестве исключения разрешить им использовать средства, содержащие каннабиноиды, а если да, то воспользовались ли они этим правом? Где в данном случае проходят границы свободы усмотрения государства?

Такие вопросы ЕСПЧ задал венгерским властям в рамках дела «Рабовский против Венгрии и еще 2 жалобы» (Rabovszky v. Hungary and 2 other applications, NN 20440/15 и др.), информация о коммуникации которого была опубликована сегодня.

Все трое заявителей страдают различными заболеваниями: эпилепсией и расстройством личности, системной склеродермией, а также рассеянным склерозом соответственно. Предположительно эти заболевания могут лечиться или их симптомы могут купироваться каннабисом. При этом первый заявитель был осужден за хранение марихуаны, которую, с его слов, он выращивал и употреблял отчасти для облегчения симптомов его заболеваний.

Обзор практики Верховного Суда РФ 1 (2016): решения ЕСПЧ

ОБЗОР СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ ВЕРХОВНОГО СУДА РФ
№ 1 (2016)

(утвержден Президиумом Верховного Суда РФ 13 апреля 2016 года,
опубликован 14 апреля 2016 года)

(Извлечения)

ПРАКТИКА МЕЖДУНАРОДНЫХ ДОГОВОРНЫХ ОРГАНОВ

<…>

В сфере административно-правовых отношений, а также в сфере рассмотрения дел об административных правонарушениях

<…>

Практика Европейского Суда по правам человека

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 5525/11 «Мифобова против России» (вынесено 5 февраля 2015 г., вступило в силу 5 мая 2015 г.).

Заявитель жаловалась на то, что ее принудительная госпитализация в психиатрический стационар представляла собой нарушение подпункта «е» пункта 1 статьи 5 Конвенции.

Европейский Суд напомнил, что «…для законности принудительного заключения «лица, страдающего психическим расстройством», в психиатрический стационар по смыслу подпункта «е» пункта 1 статьи 5 Конвенции должны быть соблюдены как минимум три условия. Во-первых, соответствующее лицо действительно должно страдать психическим расстройством, то есть, путем объективного медицинского исследования компетентному органу должно быть доказано наличие психического заболевания, за исключением экстренных случаев; во-вторых, психическое расстройство должно быть такого характера или такой степени, чтобы оправдать принудительную госпитализацию; в-третьих, обоснованность длительного ограничения свободы обусловлена продолжительностью такого расстройства» (пункт 51 постановления).

Судом обращено внимание на то, что «…подпункт «e» пункта 1 статьи 5 Конвенции разрешает лишать «душевнобольных» свободы только при соблюдении материальных и процессуальных требований для такого лишения свободы. В сущности, при санкционировании принудительной госпитализации лиц, страдающих психическим расстройством, национальные власти должны установить, что психическое расстройство такого характера или такой степени, оправдывает принудительную госпитализацию… С точки зрения процессуальных норм, они обязаны обеспечить, чтобы процедуры, приводящие к принудительной госпитализации лица, являлись «справедливыми и надлежащими» и исключали возможность произвола» (пункт 56 постановления).

Суд отметил, что «…в делах, касающихся принудительной госпитализации в психиатрические учреждения, основной гарантией защиты от произвольного правоприменения в отношении принадлежащих к уязвимой категории заявителей является надлежащее и эффективное представление их интересов» (пункт 59 постановления).

В данном деле Суд установил, что «… представитель Управления здравоохранения мэрии не выступала в качестве представителя заявителя и не защищала ее интересы в суде… [а] во время рассмотрения дела о принудительной госпитализации заявитель, которая, по мнению психиатров, страдала галлюцинациями и не могла критически оценивать свое состояние, частично сама представляла свои интересы» (пункты 60, 61 постановления).

Суд также установил, что «…в своей кассационной жалобе в областной суд заявитель прямо заявила, что хотела бы воспользоваться помощью адвоката, однако суд кассационной инстанции оставил ее просьбу без внимания… заявитель ясно заявила российским властям о своем желании участвовать в рассмотрении ее кассационной жалобы… Областной суд в своем определении действительно отметил, что заявитель «была надлежащим образом уведомлена о дате и времени судебного заседания, однако в суд не явилась»… при этом маловероятно, что она могла явиться в суд без разрешения и помощи администрации диспансера. Обязанность удостовериться в наличии у заявителя желания участвовать в судебном заседании и проверить оправданность соответствующих действий и решения психиатрического учреждения лежала именно на российском суде» (пункт 62 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что «…компетентные российские органы власти не выполнили процессуальные требования в вопросе принудительной госпитализации заявителя, так как не исключили возможность произвольного правоприменения в рамках судебного разбирательства. Следовательно, принудительная госпитализация приравнивается к незаконному содержанию под стражей в значении подпункта «е» пункта 1 статьи 5 Конвенции» (пункт 66 постановления).

См. приведенное ниже постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 41675/08 «Фанзиева против России» (вынесено 18 июня 2015 г., вступило в силу 18 сентября 2015 г.).

<…>

В сфере уголовно-правовых и уголовно-процессуальных отношений

<…>

Практика Европейского Суда по правам человека

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 63053/09 «Мисюкевич против России» (вынесено и вступило в силу 30 апреля 2015 года).

Заявитель жаловался, что условия его содержания под стражей в ходе предварительного следствия нарушали статью 3 Конвенции.

Власти Российской Федерации предоставили одностороннюю декларацию. В частности, они признали, что условия содержания под стражей в следственном изоляторе не соответствовали требованиям статьи 3 Конвенции, и выразили готовность выплатить заявителю 3765 евро в качестве справедливой компенсации. Они также ходатайствовали перед Судом об исключении жалобы из списка дел, подлежащих рассмотрению, согласно статье 37 Конвенции (пункт 12 постановления).

Европейский Суд установил, что «даже если метод расчета, используемый Властями Российской Федерации в отношении жалоб на условия содержания под стражей, не отвечает в точности руководящим принципам, установленным Судом в «пилотном» постановлении [см. постановление Европейского Суда от 10 января 2012 г. по делу «Ананьев и другие против России» (Ananyev and Others v. Russia), жалобы №№ 42525/07 и 60800/08] …важно то, что предлагаемые суммы не являются несправедливыми по сравнению с суммой, присуждаемой Европейским Судом в подобных делах» (пункт 19 постановления).

Таким образом, Суд пришел к выводу, что «целесообразным является исключение жалобы из списка дел, подлежащих рассмотрению, в части, касающейся вышеуказанной жалобы» (пункт 21 постановления).

Заявитель также жаловался, что его право на справедливое судебное разбирательство было нарушено в связи с отсутствием его защитника на судебном заседании кассационной инстанции. Он ссылался на пункт 1 и подпункт «с» пункта 3 статьи 6 Конвенции.

Европейский Суд отметил, что в соответствии со статьей 51 УПК РФ «предоставление юридической помощи является обязательным, если подозреваемый или обвиняемый явным образом не отказался от нее, за исключением определенной категории дел, когда от этого права вообще нельзя отказаться… [В] настоящем деле интересы заявителя в производстве в суде первой инстанции представлял адвокат Ф., и не имелось указаний на то, что заявитель намеревался отказаться от юридической помощи в суде кассационной инстанции» (пункт 28 постановления).

Суд также подчеркнул, что «…любой отказ должен был быть заявлен в письменном виде, и об этом должна была быть сделана отметка в протоколе данного следственного действия… [С]ледовательно, тот факт, что защитник, представлявший интересы заявителя в суде первой инстанции, не присутствовал на заседании суда кассационной инстанции, не подразумевает отказа от юридической помощи» (пункт 28 постановления).

Европейский Суд отметил, что «…поскольку заявитель был лишен юридической помощи в суде кассационной инстанции, областной суд мог воспользоваться другими процедурами … [О]н мог или назначить другого адвоката… или отложить заседание в целях обеспечения присутствия адвоката позднее» (пункт 30 постановления).

Суд пришел к выводу, что принцип справедливого судебного разбирательства не был соблюден и в связи с этим имело место нарушение пункта 1 и подпункта «с» пункта 3 статьи 6 Конвенции.

 

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 43231/04 «Копаницин против России» (вынесено 12 марта 2015 г., вступило в силу 12 июня 2015 г.).

Заявитель жаловался, в частности, на то, что условия его содержания под стражей в следственном изоляторе являлись бесчеловечными и унижающими достоинство, а также что его содержание под стражей в ходе предварительного следствия … не имело соответствующего и достаточного обоснования.

Власти Российской Федерации признали, что заявитель содержался под стражей в следственном изоляторе в условиях, не соответствующих требованиям статьи 3 Конвенции, а также без надлежащего обоснования в нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции, и предложили выплатить Копаницину Д.Ю. 4810 евро в качестве справедливой компенсации. Однако заявитель отказался от предложенной суммы, посчитав ее недостаточной.

Европейский Суд в связи с этим пришел к выводу, что «… даже если указанная сумма не соответствует в точности суммам, присуждаемым Судом в аналогичных случаях, важно то, что указанная сумма не является необоснованной в сравнении с ними…[С] учетом вышеизложенного будет целесообразным прекратить производство по жалобе в части, касающейся бесчеловечных и унижающих достоинство условий содержания заявителя под стражей в следственном изоляторе ИЗ-77/1 в городе Москве в период с 23 июля по 10 сентября 2004 года и отсутствия соответствующих и достаточных оснований для его содержания под стражей в ходе предварительного следствия» (пункты 29, 32 постановления).

Заявитель [также] жаловался на нарушение подпункта «с» пункта 1 статьи 5 Конвенции в связи с тем, что его содержание под стражей в ходе предварительного следствия являлось незаконным, так как основания для него, указанные внутригосударственными судами, не имели отношения к делу и не являлись достаточными.

Европейский Суд отметил, что «… выражения «законный» и «в соответствии с предусмотренной законом процедурой» в пункте 1 статьи 5 относятся к национальному законодательству и определяют обязательство по соблюдению его материально-правовых и процессуальных норм… заявитель не оспаривал тот факт, что все периоды его содержания под стражей были санкционированы постановлениями суда. Он также отмечает, что при вынесении таких постановлений соответствующие суды действовали в рамках своей компетенции. Не имеется никаких оснований предполагать, что указанные постановления являлись недействительными или незаконными в соответствии с внутригосударственным законодательством в той мере, в какой они санкционировали содержание заявителя под стражей» (пункт 36 постановления).

Таким образом, Суд пришел к выводу, что «…данная жалоба является явно необоснованной и должна быть отклонена в соответствии с подпунктом «а» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции» (пункт 37 постановления).

Кроме того, заявитель жаловался, что рассмотрение его жалобы в Суд прокурором и задержки его переписки … привели к нарушению его права на подачу индивидуальной жалобы в соответствии со статьей 34 Конвенции.

Европейский Суд установил, что «…жалоба, направленная заявителем в Суд, попала в прокуратуру города Москвы, где была вскрыта и рассмотрена должностным лицом, которое направило заявителю несколько ответов, утверждая, что жалоба в Суд являлась преждевременной и что она не соответствовала критерию приемлемости, установленному Конвенцией» (пункт 42 постановления).

Суд пришел к выводу, что «…вскрытие и рассмотрение письма прокурором имело сдерживающ[е]е воздействие в отношении осуществления права заявителя на подачу индивидуальной жалобы, с целью разубедить или воспрепятствовать подаче им жалобы. Следовательно, Власти государства-ответчика не исполнили свои обязательства, предусмотренные статьей 34 Конвенции» (пункт 43 постановления).

 

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 13810/04 «Шамардаков против России» (вынесено 30 апреля 2015 г., вступило в силу 30 июля 2015 г.).

Заявитель утверждал, со ссылкой на пункт 1 и подпункт «с» пункта 3 статьи 6 Конвенции, что он был лишен права на справедливое судебное разбирательство вследствие использования национальными судами доказательств, полученных в результате жестокого обращения в его отношении и в отсутствие адвоката во время его задержания милицией.

Европейский Суд напомнил, что «…использование в поддержку уголовного дела показаний, полученных вследствие нарушения статьи 3 — нарушение квалифицируется как пытки или бесчеловечное или унижающее достоинство обращение — автоматически лишает судебное разбирательство справедливости в целом и обусловливает нарушение статьи 6» (пункт 154 постановления).

Суд установил, что «…несмотря на то, что был допрошен свидетель, показания которого были даны в поддержку алиби заявителя, суд отказался учитывать эти показания и, следовательно, аргументы, представленные заявителем в качестве алиби, на том основании, что они противоречили показаниям, данным заявителем в милиции вскоре после его задержания» (пункт 155 постановления).

Суд пришел к выводу, что «…независимо от влияния, которое первоначальные показания заявителя, данные в милиции в результате бесчеловечного и унижающего достоинство обращения, могли оказать на исход разбирательства против него, их сохранение в материалах дела лишило справедливости данное разбирательство в целом… [Т]аким образом, имело место нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции» (пункты 157, 158 постановления).

В отношении использования показаний, полученных в отсутствие адвоката, Суд отметил, что «… в соответствии с общепринятыми международными нормами обвиняемый должен (как только он лишается свободы) иметь возможность воспользоваться помощью адвоката, независимо от проведения допросов… справедливое судебное разбирательство требует возможности получения обвиняемым всего спектра мер, которые относятся к консультированию. В связи с этим, обсуждение дела, организация защиты, поиск доказательств в пользу обвиняемого, подготовка к допросам, поддержка обвиняемого в данной ситуации и контроль условий содержания под стражей являются основными элементами защиты, к которым должен обращаться адвокат» (пункт 164 постановления).

Судом обращено внимание на то, что «… решени[е] Конституционного [С]уда [Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 27 июня 2000 г. № 11-П «По делу о проверке конституционности положений части первой статьи 47 и части второй статьи 51 Уголовно — процессуального кодекса РСФСР в связи с жалобой гражданина В.И. Маслова»], на которое ссылаются Власти… только подкрепляет принцип, сформулированный в кодексе, в результате которого эффективное осуществление своих прав подозреваемым напрямую зависит от его фактического статуса, а также тот факт, что данный аспект усматривается следственными действиями как один из признаков среди многих других в данном отношении» (пункт 165 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что «…если установлено, что ограничение права заявителя на доступ к адвокату не было обосновано, не имеется, в принципе, необходимости определять, какое воздействие данное ограничение оказало на справедливость судебного разбирательства в целом, поскольку само понятие справедливости, закрепленное в статье 6 Конвенции, требует, чтобы обвиняемый мог воспользоваться помощью адвоката с начальных стадий допроса в милиции, если ограничение этого права не действует в исключительном порядке и по уважительной причине… [П]ри таких обстоятельствах… имело место нарушение подпункта «с» пункта 3 статьи 6 в сочетании с пунктом 1 статьи 6 Конвенции в связи с отсутствием у заявителя доступа к адвокату на момент представления своих показаний в милиции» (пункты 167, 168 постановления).

 

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 39317/05 «Яиков против России» (вынесено 18 июня 2015 г., вступило в силу 18 сентября 2015 г.).

Яиков В.В., являясь душевнобольным, совершил преступление, после чего был задержан по подозрению в совершении убийства.

Заявитель утверждал, в частности, что помещение его в психиатрический стационар на стадии предварительного следствия по возбужденному против него уголовному делу являлось незаконным по смыслу статьи 5 Конвенции.

Суд отметил, что «помещение заявителя в психиатрический стационар являлось «законным», в узком смысле толкования данного термина, в виде формального соответствия факта поступления заявителя в стационар процессуальным и материальным нормам национального законодательства. Суд также соглашается с доводом о том, что именно национальные суды, действуя на основании находящихся в их распоряжении материалов и экспертных заключений по каждому конкретному делу, должны определять тип психиатрического учреждения, подходящий для обвиняемого» (пункт 60 постановления).

Европейский Суд отметил, что «… в контексте подпункта «е» пункта 1 статьи 5 Конвенции правомерность помещения заявителя в психиатрический стационар в соответствии с национальным законодательством сама по себе не является решающим фактором. Также необходимо установить, соответствовало ли помещение заявителя в психиатрический стационар цели пункта 1 статьи 5 Конвенции, направленной на недопустимость произвольного лишения свободы» (пункт 61 постановления).

Суд установил, что «медицинское обследование, назначенное национальным судом, было проведено в марте-июле 2004 года, а 16 июля 2004 года медицинские эксперты порекомендовали поместить заявителя в психиатрическое учреждение специализированного типа с интенсивным наблюдением по причине «обострения его заболевания». Заявитель поступил в стационар 13 января 2006 года. Суд также отмечает, что до принятия окончательного решения в январе 2006 года никаких других медицинских освидетельствований в отношении необходимости продолжать содержание заявителя в психиатрическом учреждении специализированного типа с интенсивным наблюдением либо в отношении возможности применения любой другой, более мягкой меры пресечения, не назначалось, несмотря на тот факт, что заявитель в своей кассационной жалобе на помещение его в стационар высказал мнение о том, что в этом больше нет необходимости. Соответственно, заявитель поступил в стационар в январе 2006 года на основании медицинского заключения, датированного июлем 2004 года, то есть выданного примерно за полтора года до помещения заявителя в стационар» (пункт 64 постановления).

Таким образом, Европейский Суд пришел к выводу о том, что «… принимая во внимание неактуальность медицинского заключения, на основании которого заявитель был помещен в психиатрический стационар, отсутствие гарантий в соответствии с национальным законодательством, требующих пересмотра необходимости применения принудительных мер медицинского характера до их фактического осуществления, а также задержку осуществления перевода заявителя в период рассматриваемых событий, Суд считает, что содержание заявителя под стражей производилось в нарушение принципа, установленного подпунктом «е» пункта 1 статьи 5, согласно которому факт наличия психического заболевания, требующего помещения в стационар, должен устанавливаться в момент фактического осуществления данной принудительной меры медицинского характера» (пункт 66 постановления).

Также заявитель жаловался на то, что продолжительность судебного разбирательства по его делу не соответствовала требованию «разумного срока», установленному в пункте 1 статьи 6 Конвенции.

Европейский Суд напомнил, что «период, рассматриваемый при определении длительности судебного разбирательства по уголовному делу, начинается в день, когда лицу «предъявлены обвинения» в самостоятельном и материально-правовом значении этого термина. Заканчивается рассматриваемый период в день, когда лицо признано виновным или уголовное дело прекращено» (пункт 72 постановления).

Период, который необходимо принимать во внимание по настоящему делу, начался 19 сентября 2003 г., когда заявитель был задержан и заключен под стражу, и закончился 25 декабря 2008 г., когда вынесенное постановление [о применении к нему принудительных мер медицинского характера в психиатрическом учреждении специализированного типа с интенсивным наблюдением] вступило в законную силу. Из этого следует, что период, который необходимо принимать во внимание, составляет 5 лет, 3 месяца и 8 дней. Данный период охватывает этап проведения расследования и рассмотрения дела судами двух инстанций: первой и кассационной, дважды рассматривавшим дело.

Суд отметил довод властей Российской Федерации о том, что существенная задержка в судебном разбирательстве была вызвана состоянием здоровья заявителя и что данная задержка имела место не по вине властей. Совокупная задержка, имевшая место, составила по меньшей мере четырнадцать месяцев. Три психиатрические экспертизы, включая одну, проведенную по инициативе адвоката заявителя, заняли в общей сложности около двенадцати месяцев (пункт 76 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу о том, что «за исключением восьмимесячной задержки, вызванной упущениями, имевшими место в ходе расследования, когда суды дважды возвращали дело заявителя прокурору для устранения процессуальных недостатков, Власти продемонстрировали достаточно добросовестное отношение к рассмотрению дела. Этап проведения расследования длился один год и один месяц. Первый этап рассмотрения дела в суде, включая кассационное производство, длился около шести месяцев. Второй этап рассмотрения дела судом, включая кассационное производство, длился около семи месяцев» (пункт 77 постановления).

Оценив в целом сложность дела, поведение сторон и общую длительность судебного разбирательства, Суд установил, что длительность разбирательства по настоящему делу не выходит за пределы срока, который может считаться разумным в контексте настоящего дела (пункт 78 постановления). Таким образом, нарушения требований пункта 1 статьи 6 Конвенции по настоящему делу допущено не было.

 

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 33803/04 «Михальчук против России» (вынесено 23 апреля 2015 г., вступило в силу 23 июля 2015 г.).

Заявитель жаловался на то, что содержание его под стражей в ходе предварительного следствия не имело относимых и достаточных оснований по смыслу пункта 3 статьи 5 Конвенции.

Суд установил, что второй период содержания заявителя под стражей в ходе предварительного следствия, продлился с 28 апреля 2003 г., когда он был взят под стражу, до 14 июля 2004 г., когда районный суд вынес ему обвинительный приговор за уголовные правонарушения. Общая продолжительность содержания под стражей, таким образом, составила один год, два месяца и семнадцать дней.

Суд повторно установил, что обоснование относительно тяжести обвинений «не может само по себе служить оправданием длительного периода содержания под стражей. Это тем более относится к делам вроде настоящего, в которых квалификация фактов — и, соответственно, наказания, которое грозило заявителю, — осуществлялась прокуратурой, а суд не рассмотрел вопрос о том, подтверждали ли полученные доказательства разумное подозрение, что заявитель якобы совершил преступление» (пункт 52 постановления).

Суд отметил, что «несмотря на то, что продление срока лишения свободы необходимо для оценки риска побега или рецидива у него, данную необходимость не следует оценивать с чисто абстрактной точки зрения, принимая во внимание лишь тяжесть преступления. Также длительный срок содержания под стражей не должен предвосхищать наказание в виде лишения свободы» (пункт 54 постановления).

Суд ранее отмечал, что «нельзя прийти к выводу о склонности человека к совершению новых преступлений только по причине отсутствия у него работы» (пункт 55 постановления).

Суд установил, что внутригосударственные суды не провели оценку личной ситуации заявителя, а также не привели особых оснований, подкрепленных доказательствами, для содержания его под стражей (пункт 56 постановления).

Европейский Суд напомнил, что, «принимая решение о продлении срока содержания лица под стражей или освобождении его из-под стражи, власти обязаны в соответствии с пунктом 3 статьи 5 Конвенции рассмотреть альтернативные способы обеспечения явки лица в суд. … В настоящем деле в большинстве своих решений внутригосударственные суды установили, что они не усматривали оснований отменять меру пресечения или применять более мягкую меру пресечения. Однако они не объяснили в своих решениях, почему такие альтернативные меры не могли обеспечить должное отправление правосудия» (пункт 57 постановления).

Суд пришел к выводу, что «не рассмотрев отдельные факты или надлежащим образом не рассмотрев меры пресечения, а также ссылаясь главным образом на тяжесть обвинений, органы власти продлевали срок содержания заявителя под стражей на основаниях, которые, будучи «относимыми», не могут считаться «достаточными». Они, таким образом, не смогли обосновать длительное лишение заявителя свободы в течение более одного года и двух месяцев. В этих обстоятельствах нет необходимости рассматривать вопрос о том, велось ли производство с «необходимой тщательностью»» (пункт 58 постановления). Таким образом, имело место нарушение требований пункта 3 статьи 5 Конвенции.

 

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 41675/08 «Фанзиева против России» (вынесено 18 июня 2015 г., вступило в силу 18 сентября 2015 г.).

Заявитель жаловалась, со ссылкой на статью 2 Конвенции, на то, что ее дочь выбросили из окна сотрудники милиции и что по данному факту не было проведено эффективного расследования.

Европейский Суд напомнил, что «…в тех случаях, когда смерть наступает в условиях, потенциально предполагающих ответственность государства, статья 2 налагает на государство обязанность всеми имеющимися в его распоряжении способами, в судебном или ином порядке, отреагировать на данную ситуацию таким образом, чтобы законодательные и административные нормы, установленные в целях защиты права на жизнь, были должным образом соблюдены, а любые нарушения права на жизнь — пресечены и наказаны» (пункт 51 постановления).

Суд отметил, что «…уголовное дело по факту смерти [дочери заявителя] так и не было возбуждено… несмотря на возражения заявител[я], национальные власти необъяснимым образом отказывались расследовать обстоятельства смерти в отделении милиции, и сосредоточили свои усилия на розыске неизвестного сотрудника милиции» (пункт 52 постановления).

Судом обращено внимание на то, что «…в контексте российской правовой системы так называемая «доследственная проверка» сама по себе не способна привести к наказанию виновных, поскольку предпосылками для выдвижения обвинений против подозреваемых являются возбуждение уголовного дела и начало проведения уголовного расследования, материалы которых впоследствии могут быть рассмотрены судом» (пункт 53 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что «…отказ возбудить уголовное дело в ситуации, когда лицо скончалось или серьезно пострадало во время нахождения под стражей в милиции, сам по себе являлся серьезным нарушением национальных процессуальных норм, способным поставить под сомнение действительность любых собранных доказательств… [т]ем самым, по делу было допущено нарушение статьи 2 Конвенции в ее процессуальном аспекте» (пункт 53 постановления).

Что касается предполагаемого нарушения права дочери заявителя на жизнь, то Европейский Суд отметил, что он считает наиболее убедительной версию о том, что ее смерть «…стала результатом ее неудачной попытки сбежать из отделения милиции» (пункт 56 постановления).

Однако Судом было также обращено внимание на то, что «…обязательство по защите здоровья и благополучия лиц, находящихся в заключении, явно включает в себя обязательство по защите жизни арестованных и задержанных лиц от обозримых рисков… существуют определенные основные меры предосторожности, которые должны применять сотрудники милиции в целях сведения к минимуму любого потенциального риска» (пункт 57 постановления).

Европейский Суд подчеркнул, что «…. было бы чрезмерным требовать от государств установку решеток на каждое окно в отделениях полиции для предотвращения столь трагических событий, какие имели место по настоящему делу… [Т]ем не менее, это не освобождает государства от их обязанности по защите жизни арестованных и задержанных от обозримых рисков в соответствии со статьей 2 Конвенции… Соответственно, по настоящему делу было допущено нарушение статьи 2 Конвенции» (пункты 59, 60 постановления).

Заявитель также жаловалась на то, что в отделении милиции ее дочь подверглась жестокому обращению и что по данному факту не было проведено эффективного расследования в нарушение статьи 3 Конвенции.

Европейский Суд отметил, что «…[п]ринимая во внимание обязательство властей нести ответственность за вред, причиненный лицам, находящимся под их контролем в период пребывания под стражей, и в отсутствие убедительных и правдоподобных объяснений Властей по настоящему делу, Суд полагает, что из поведения Властей он может сделать соответствующие логичные выводы, и считает установленным согласно требуемому стандарту доказывания в рамках рассмотрения дел о нарушении положений Конвенции тот факт, что телесные повреждения [дочери заявителя] явились результатом обращения, за которое несут ответственность власти Российской Федерации» (пункт 73 постановления).

Следовательно, Суд установил, что по настоящему делу было допущено нарушение статьи 3 Конвенции в ее материальном аспекте.

Что касается процессуального аспекта указанной выше статьи, то Европейский Суд подчеркнул, что «…важными факторами для проведения эффективного расследования, рассматриваемыми как критерий решимости властей в отношении выявления и судебного преследования виновных лиц, являются его срочность и разумная оперативность… В рамках настоящего дела власти начали расследование… спустя два месяца после предполагаемого жестокого обращения… Подобная задержка сама по себе была способна повлиять на ход расследования» (пункт 77 постановления).

Судом обращено внимание на то, что «…органы, отвечающие за расследование факта превышения должностных полномочий, которое неоднократно приостанавливалось и возобновлялось, и тем самым затянулось на годы и все еще не принесло каких-либо значимых результатов, для выявления виновного лица сделали крайне мало. Например, распоряжение об изучении материалов дела… оставалось невыполненным почти пять лет… Более того, представляется, что когда следователи все же решили осуществить определенные мероприятия, они сосредоточили свои усилия на бесцельных действиях» (пункт 78 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что расследование, проведенное по факту жестокого обращения с дочерью заявителя, не являлось тщательным, адекватным и эффективным и тем самым по делу было допущено нарушение статьи 3 Конвенции в ее процессуальном аспекте.

 

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 12993/05 «Александр Дмитриев против России» (вынесено 7 мая 2015 г., вступило в силу 7 августа 2015 г.).

Заявитель жаловался, что условия его содержания под стражей в следственном изоляторе нарушили статью 3 Конвенции.

Европейский Суд установил, что «…что в каждой камере, в которой содержался заявитель, количество заключенных не превышало количества спальных мест… заявитель не смог конкретизировать свое описание якобы бесчеловечных и унижающих достоинство условий его содержания под стражей… а также подтвердить свои заявления о переполненности камер какими-либо соответствующими документами, такими как, например, письменные заявления других заключенных, содержавшихся совместно с ним» (пункты 37, 39 постановления).

Соответственно Суд пришел к выводу, что «…общие условия содержания заявителя под стражей… [не] достигли того порога жестокости, который характеризует соответствующее обращение как бесчеловечное или унижающее достоинство по смыслу статьи 3 Конвенции… Следовательно, соответствующая жалоба заявителя на нарушение статьи 3 Конвенции является явно необоснованной» (пункты 40, 41 постановления).

Заявитель также жаловался на отсутствие в его распоряжении, в нарушение статьи 13 Конвенции, эффективных внутригосударственных средств правовой защиты в отношении его жалоб на условия содержания под стражей.

Суд отметил, что «… жалоба по статье 13 Конвенции может быть подана только в совокупности с «небезосновательной» материально-правовой жалобой… жалобы заявителя на нарушение статьи 3 Конвенции… являются явно необоснованными и, вследствие этого, неприемлемыми. … Следовательно, жалоба, поданная в соответствии со статьей 13 Конвенции, также является явно необоснованной» (пункты 42,43 постановления).

Заявитель также жаловался на то, что продолжительность его содержания под стражей в ходе предварительного следствия противоречила пункту 3 статьи 5 Конвенции.

Суд напомнил, что именно «…национальные судебные органы должны обеспечить, чтобы в рамках каждого конкретного дела продолжительность содержания под стражей обвиняемого не превышала разумный срок. Для этого они должны, уделяя должное внимание принципу презумпции невиновности, исследовать все факты, которые могут свидетельствовать «за» или «против» наличия общественного интереса, оправдывающего отступление от правила, закрепленного в статье 5 Конвенции, и изложить их в своих решениях по ходатайствам об освобождении» (пункт 55 постановления).

Европейский Суд установил, что «…национальные суды не оценили личную ситуацию заявителя и не привели подтверждающиеся доказательными выводами конкретные обоснования в пользу содержания его под стражей» (пункт 57 постановления).

Таким образом, Суд пришел к выводу, что «…без рассмотрения конкретных фактов и возможности применения альтернативных «мер пресечения», а ссылаясь, главным образом, на тяжесть предъявленных обвинений, органы власти продлевали срок содержания заявителя под стражей в ходе предварительного следствия по основаниям, которые, хоть и являются «соответствующими», тем не менее, не могут считаться «достаточными»… Следовательно, по настоящему делу было допущено нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции» (пункты 59, 60 постановления).

 

Постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 16412/06 «Александр Валерьевич Казаков против России» (вынесено 4 декабря 2014 г., вступило в силу 20 апреля 2015 г.).

Заявитель жаловался, со ссылкой на статью 6 Конвенции, что суд первой инстанции не обеспечил присутствие свидетеля стороны обвинения и свидетелей стороны защиты.

Европейский Суд установил, что «…суд первой инстанции направил судебное извещение по известному адресу [свидетеля обвинения]… Однако, когда свидетель не явился в суд — после телефонного звонка, сделанного предположительно его женой, сообщившей суду, что он уехал в служебную командировку — суд не предпринял дополнительных мер по выяснению обстоятельств отсутствия свидетеля, обошелся без повторного вызова его в суд и приступил к оглашению его показаний» (пункт 32 постановления).

Суд отметил, что он «…не считает, что задержка в судопроизводстве с целью получения показаний свидетеля — тем более для прояснения вопроса его появления на суде, где заявитель был обвинен в серьезном преступлении и ему грозил большой срок тюремного заключения — явилась непреодолимым препятствием для своевременности проводимого разбирательства» (пункт 33 постановления).

Европейский Суд подчеркнул, что «… к оценке показаний других обвиняемых должна применяться более высокая степень контроля, поскольку положение, в котором находятся сообщники во время дачи показаний, отличается от показаний обычных свидетелей. Они не дают свои показания под присягой, то есть не заявляют об истинности своих заявлений, что в ином случае могло бы подвергнуть их наказанию за умышленную дачу ложных показаний» (пункт 35 постановления).

Суд установил, что «…показания, которые были даны [свидетелем обвинения] во время предварительного следствия и зачитанные городским судом, являлись если не единственным, то, по крайней мере, решающим доказательством против заявителя. Они, совершенно очевидно, являлись весомым доказательством и без них шансы стороны обвинения значительно бы уменьшились» (пункт 35 постановления).

Учитывая тот факт, что «… органы власти не приложили надлежащих усилий для обеспечения присутствия [свидетеля обвинения] на суде, что… заявителю не была предоставлена возможность допросить свидетеля, чьи показания имели решающее значение для установления того, был ли виновен заявитель в преступлении, в котором он был позже признан виновным, и что… органы власти не смогли компенсировать трудности, которые испытала сторона защиты ввиду принятия показаний [свидетеля обвинения] в качестве доказательства», Суд посчитал, что имело место нарушение пунктов 1 и 3 (г) статьи 6 Конвенции (пункт 37 постановления).

Что касается жалоб заявителя на то, что национальные суды отказали ему в допросе свидетелей защиты в суде, Европейский Суд отметил, что «…справедливость уголовного производства в отношении заявителя была подорвана ограничениями, наложенными на права стороны защиты ввиду отсутствия возможности встретиться со свидетелем стороны обвинения… Таким образом [нет необходимости] отдельно рассматривать, была ли справедливость судопроизводства также нарушена невозможностью заявителя допросить свидетелей стороны защиты» (пункт 38 постановления).

ЕСПЧ о поборах за длительные свидания с осужденными

Постановление ЕСПЧ по делу «Видиш против России» (Vidish v. Russia, жалоба № 53120/08) от 15 марта 2016 года (извлечение в моем переводе):

«37. <…> Суд отмечает, что сборы за длительные свидания были установлены приказом администрации [ФКУ ЛИУ-3 УФСИН России по Курганской области, которое в то время именовалось ОФ 73/3 ЛИУ] и покрывали часть расходов на оплату за электроэнергию, воду и отопление, стоимость постельного белья и часть зарплаты сотрудников учреждения. Приказ Министерства [юстиции России № 205 от 03 ноября 2005 года] об утверждении Правил внутреннего распорядка исправительных учреждений предусматривал возможность введения оплаты осужденными или лицами, прибывшими на свидание, «дополнительных услуг» при проведении длительных свиданий <…>. Стоит также отметить, что директор [ФСИН России] указывал [в своем письме] начальнику лечебного исправительного учреждения, что взимание с заключенных платы за использование помещениями для длительных свиданий противоречит [УИК РФ] <…>. Таким образом, расходы по обеспечению заключенным приемлемых условий во время длительных свиданий со своими родственниками должна была нести администрация исправительного учреждения, а не заключенные и члены их семей.

38. Несмотря на то, что ни заявитель, ни его дочери [приехавшие на длительное свидание с ним] не просили ни об организации каких-либо особых условий для свидания, ни о дополнительном оборудовании помещения для свиданий, от них ожидали оплаты части заработной платы сотрудников учреждения и расходов на [коммунальные] услуги, которые не могут рассматриваться как «дополнительные услуги». Поскольку российское законодательство не предусматривало возможности перекладывания стоимости основных услуг на родственников заключенных, рассматриваемые ограничения представляются самовольной инициативой администрации лечебного исправительного учреждения. Суд также отмечает в связи с этим, что сборы за длительные свидания были отменены вскоре после первого свидания заявителей со своими дочерьми, поскольку через несколько месяцев у заявителя было еще одно длительное свидание, на этот раз без оплаты <…>.

39. В связи с вышеизложенным Суд считает, что рассматриваемое вмешательство [в право заявителя на уважение семейной жизни] не может быть признано «предусмотренным законом» [как того требует статья 8 Конвенции]. <…>

40. Соответственно, имело место нарушение статьи 8 Конвенции в связи с незаконными ограничениями в отношении длительных свиданий с родственниками».