Болотная: Власти не обеспечили проведение мирного собрания

Демонстрация на Болотной площади 6 мая 2012 г.:
власти не обеспечили условий для проведения мирного собрания

(извлечения из пресс-релиза ЕСПЧ)

Сегодня Европейский Суд по правам человека (ЕСПЧ) вынес решение по делу Frumkin v. Russia (жалобы № 74568/12). Данная жалоба касалась акции протеста, которая состоялась 6 мая 2012 г. на Болотной площади в Москве против злоупотреблений и фальсификаций в ходе президентских выборов и выборов в Государственную Думу.

Палата единогласно постановила, что имели место нарушения следующих положений Европейской Конвенции по правам человека:

Статья 11 (свобода собраний и объединений) как в отношении невыполнения властями обязанностей по обеспечению мирного проведения публичного мероприятия, так и в отношении лично заявителя, г-на Фрумкина, который был подвергнут задержанию и содержанию под стражей, а затем был приговорен к административному аресту сроком на 15 суток.

Статья 5 § 1 (право на свободу и личную неприкосновенность); и

Статья 6 §§ 1 и 3 (d) (право на справедливое судебное разбирательство).

Суд, в частности, постановил, что правоохранительные органы не приняли минимальных мер для поддержания мирного характера общественного мероприятия, для предотвращения беспорядков и обеспечения безопасности всех участников, а именно уклонились от контакта с устроителями мероприятия, когда этого требовала обстановка, тем самым не выполнив своих обязанностей по поддержанию порядка. Что касается действий правоохранительных органов в отношении г-на Фрумкина – задержание, содержание под стражей и последующий административный арест — они были совершенно несоразмерны их целям. Применение подобных мер может рассматриваться в качестве сдерживающего фактора, направленного на то, чтобы и заявитель, и другие лица впоследствии воздерживались от участия в акциях протеста и от активной поддержки оппозиционной деятельности в целом.

Основные факты

Заявитель, Евгений Владимирович Фрумкин, 1962 года рождения, является российским гражданином и проживает в Москве. 6 мая 2012 г. он участвовал в акции протеста на Болотной площади проходившей в Москве против злоупотреблений и фальсификаций в ходе выборов в Государственную Думу, а также в ходе президентских выборов, состоявшихся в начале 2012 года. Данное шествие началось мирно, однако окончилось столкновениями между протестующими и полицией, что привело к многочисленным арестам.

Данное общественное мероприятие было заранее согласовано с московскими властями. После того как Департамент региональной безопасности г. Москвы отклонил первоначально предложенный организаторами маршрут, за несколько дней до мероприятия был утвержден альтернативный маршрут. Как утверждал г-н Фрумкин, за два дня до мероприятия организаторы и представители правоохранительных органов провели рабочую встречу и согласовали место проведения мероприятия, обозначив, что оно будет в точности таким же, как на предыдущем митинге, состоявшемся в феврале 2012 г. В тот раз место проведения митинга включало сквер на Болотной площади (сквер им. Репина). Схема мероприятия, назначенного на 6 мая 2012 г., была опубликована на официальном сайте ГУ МВД России по г. Москве, и на ней место проведения митинга было также изображено с включением сквера. За день до мероприятия, в связи с имеющейся у властей информацией о возможном превышении численности участников, а также о предполагаемых намерениях установить палатки на месте проведения мероприятия, прокуратура объявила предостережения двум организаторам мероприятия о недопустимости нарушения закона. В соответствии с внутренним документом ГУ МВД России по г. Москве, который Российские власти предоставили Суду («План обеспечения общественного порядка и безопасности в г. Москве 6 мая 2012 г.»), на охрану общественного порядка в центе города в этот день было выделено более 8 тысяч полицейских и военных, в том числе для предотвращения несанкционированных собраний.

По оценкам властей, 6 мая 2012 г. на Болотной площади насчитывалось около 8 тысяч участников мероприятия, в то время как организаторы сочли, что там было около 25 тысяч человек. Вначале состоялось мирное шествие, завершившееся на Болотной площади, куда участники прибыли около 17 часов, но там обнаружили, что доступ в сквер был перекрыт полицейским кордоном и тем самым исключен из места проведения митинга, в отступление от оговоренного плана мероприятия. В распоряжении митингующих осталась Болотная набережная, где организаторы уже установили сцену. Как заявляли протестующие, такое изменение согласованного плана застало их врасплох, и поэтому лидеры марша потребовали от полиции передвинуть кордон и освободить место для прохода митингующих. По официальной версии, участники марша хотели прорвать кордон и направиться через мост, в сторону Кремля, либо спровоцировать беспорядки в толпе. Обе стороны — и российское правительство, и заявитель — подтверждали, что стоявшие в оцеплении полицейские не вступали в диалог с представителями протестующих и что никто из высокопоставленных представителей правоохранительных органов не был делегирован для проведения переговоров.

После неудачной попытки вступить в переговоры с полицией, четверо из числа лидеров марша объявили «сидячую забастовку», усевшись на асфальт, и их примеру последовало примерно 20-50 участников марша. Некоторое время спустя полицейский кордон прорвался в одном месте под напором толпы, но полицейские быстро восстановили оцепление. В 18 часов один из офицеров полиции, отвечающих за безопасность мероприятия, дал указание одному из организаторов объявить о прекращении митинга. Требование было выполнено, но большинство из присутствующих участников и представителей прессы не услышали объявления. После этого полиция начала принимать активные меры, принуждая протестующих разойтись и при этом задерживая активистов, в том числе нескольких лидеров марша.

В тот же день было возбуждено уголовное дело о массовых беспорядках и применении насилия к представителям власти. Впоследствии оно было объединено с другим уголовным делом, касающимся организации массовых беспорядков. После этих событий несколько правозащитников подали жалобы на действия полиции, связанные с применение насилия при задержании протестующих, а также заявили о нарушении прав при привлечении их к ответственности. В марте 2013 г. власти отклонили несколько жалоб на незаконные действия полиции, в частности, на незаконные аресты и применение силы. Ряд жалоб в отношении полицейских был отклонен в рамках уголовного преследования участников акции на Болотной площади.

В феврале 2014 г. суд вынес обвинительный приговор в отношении восьми человек, обвиняемых в массовых беспорядках и применении насилия к представителям власти во время демонстрации 6 мая 2012 г. Они были приговорены к лишению свободы на сроки от двух с половиной до четырех лет. В июне 2014 г. Московский городской суд оставил приговор в силе. В отдельном уголовном деле четверо обвиняемых также были осуждены за аналогичные преступления на сроки от двух с половиной до трех с половиной лет. Их приговор также был оставлен в силе Московским городским судом, рассмотревшим апелляцию в ноябре 2014 г. Перед этим, в июле 2014 г., этот же суд признал двух человек, включая одного из организаторов мероприятия, виновными в организации массовых беспорядков и приговорил их к лишению свободы на четыре с половиной года. В марте 2015 г. приговор был рассмотрен Верховным Судом в апелляционной инстанции и оставлен в силе.

По утверждению г-на Фрумкина, во время мероприятия 6 мая 2012 г. между 18 и 19 часами он находился в секторе митинга, где обстановка оставалась спокойной. По его словам, он был необоснованно задержан в 19 часов, после того как он услышал указания расходиться, но не мог этого сделать из-за общей суматохи, и никаких предупреждений от полиции перед задержанием он не получал. По версии Российского правительства, он был задержан на Болотной площади в 20.30, потому что он мешал проезду транспорта и не выполнял указания полицейского освободить проезд. Он был доставлен в отделение полиции, где был составлен протокол об административном правонарушении, состоявшем в препятствовании дорожному движению и неповиновении законному распоряжению сотрудника полиции. После этого он оставался под стражей до рассмотрения его дела мировым судьей, который 8 мая 2012 г. признал его виновным в административном правонарушении и приговорил его к административному аресту сроком на 15 суток. Впоследствии решение мирового судьи было оставлено в силе, а жалобы заявителя отклонены. <…>

Решение Суда

Статья 11

В первой части жалобы относительно нарушения статьи 11 г-н Фрумкин заявлял о неадекватности мер безопасности, принятых полицией на Болотной площади. Он утверждал, что эти меры спровоцировали столкновения между протестующими и полицией и что полиция использовала их в качестве предлога для досрочного прекращения митинга.

Обозрев все материалы дела, Суд отметил особую тщательность, с которой власти готовились к обеспечению общественного порядка 6 мая 2012 г. Обе стороны признавали тот факт, что в тот день принимались повышенные меры безопасности, направленные на предотвращение вероятных несанкционированных акций протеста. По утверждению Российского правительства, власти столкнулись с ситуацией массовых беспорядков, поскольку лидеры марша намеревались выйти за пределы согласованной для митинга территории, разбить палаточный лагерь и, возможно, провести несогласованное собрание возле Кремля. Допрошенные в качестве свидетелей высокопоставленные офицеры полиции показали в ходе судебного разбирательства по делу об организации массовых беспорядков, что власти подозревали активистов оппозиции в намерении устроить акцию неповиновения. Эта акция должна была начаться с установки палаточного лагеря, вероятно по примеру движения «Оккупай». Организаторы мероприятия, в свою очередь, отрицали наличие у них таких планов как выход за пределы оговоренной территории. Что касается сидячей забастовки, они утверждали, что это была реакция на одностороннее решение властей изменить заранее оговоренные пределы площади, отведенной для проведения митинга.

Суд установил, что само по себе решение о закрытии доступа в сквер для участников митинга не свидетельствовало о негативном отношении властей к мероприятию либо о скрытом намерении создать неблагоприятные условия для его проведения, учитывая, что на предоставленной для митинга части Болотной площади было достаточно места для всех явившихся участников. Однако организаторы возражали прежде всего против ситуации, когда они были поставлены перед фактом изменения границ отведенной им площади безо всякого предупреждения, что, по их мнению, и привело к недопониманию и дестабилизации обстановки. Суд пришел к выводу о том, что существовала по крайней мере негласная договоренность о том, что сквер Болотной площади будет включен в территорию, отведенную для митинга. Даже если вопрос о сквере не оговаривался специально, как утверждали представители властей, допрошенные в суде, со стороны организаторов не было ничего неразумного в том, чтобы считать его включенным по умолчанию. Во-первых, по официальным данным, сквер входил в состав Болотной площади, а во-вторых, он был включен в территорию предыдущего митинга, что и было подтверждено представителями властей. Кроме того, схема мероприятия, опубликованная на официальном сайте ГУ МВД России по г. Москве, очерчивала границы места проведения митинга, включая при этом сквер. Каким бы ни было происхождение этой схемы – возможно, неофициальным, если ее предоставили организаторы, как установил суд, — сам факт ее публикации предполагал некое официальное одобрение.

Относительно «сидячей забастовки» и ее значения в этих событиях, Суд не счел возможным установить, что лидеры марша действительно требовали прохода через мост в направлении Кремля, на чем настаивали некоторые свидетели-сотрудники полиции, поскольку в материалах дела не имелось никаких свидетельств в пользу этой версии от лиц, не являющихся сотрудниками правоохранительных органов. На основании доказательств, предоставленных сторонами, Суд установил, что устроители сидячей забастовки потребовали открыть доступ в сквер для участников митинга и что они довели эти требования до сведения полицейского руководства. Как следовало из видео-материалов, на которые ссылались стороны, а также из свидетельских показаний, в сидячей забастовке принимало участие не более 20-50 человек, и рядом с ними оставалось достаточно места для желающих пройти вперед. Наконец, был отмечен сугубо мирный характер сидячей забастовки.

Столкнувшись с требованием о перемещении полицейского оцепления, власти должны были немедленно отреагировать, и самым важным в этой ситуации было открыто, ясно и безотлагательно сообщить участниками сидячей забастовки свою позицию по этому вопросу, дав положительный или отрицательный ответ, либо предложив компромисс. Однако Суд пришел к выводу, подкрепленному свидетельскими показаниями, что власти не проявили готовности к диалогу с организаторами мероприятия и даже не попытались вступить с ними в контакт, чтобы разрешить недоразумение по поводу расположения оцепления и снять вызванную этим напряженностью. Был особо отмечен необъяснимый пробел в подготовке к мероприятию: План обеспечения общественного порядка и безопасности в г. Москве 6 мая 2012 г., подробный во всех иных отношениях, не указывал, какое должностное лицо отвечало за связь с организаторами мероприятия, что было неадекватным на фоне общей проработанности мер безопасности. Далее, уже на месте власти не смогли конструктивно отреагировать на изменение обстановки. После остановки лидеров марша перед полицейским оцеплением первое время ни один из представителей правоохранительных органов, присутствующих на площади, не проявил интереса к остановившимся демонстрантам, подающим тревожные сигналы из-за кордона. После продолжительного ожидания к протестующим был направлен Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации, который должен был предать им требование полиции подняться с асфальта и направиться к сцене, но это не дало ответа на вопрос, требовавший разрешения. Неспособность представителей правоохранительных органов предпринять простые и очевидные шаги при первых признаках конфликта привела, таким образом, к его эскалации, что, в свою очередь, нарушило мирный ход мероприятия.

Суд счел, что власти не соблюли минимальных требований, предъявляемых к правоохранительным органам в части их обязанности поддерживать связь с устроителями мероприятия, что являлось важной составляющей частью их обязанностей по обеспечению мирного хода общественных мероприятий, по предотвращению беспорядков и по обеспечению безопасности всех участников.

Таким образом, имело место нарушение статьи 11 вследствие невыполнения властями обязанности по обеспечению мирного проведения митинга.

Во второй части жалобы относительно нарушения статьи 11 г-н Фрумкин заявлял о необоснованности его задержания и содержания под стражей, а также привлечения к административной ответственности. Исходя из материалов дела, Суд отметил, что заявитель находился внутри периметра, отведенного для проведения митинга, и его собственное поведение было исключительно мирным.

Суд принял в учет, что применяя различные меры принуждения к участникам собрания на Болотной площади, власти исходили из опасений по поводу возможных попыток установки стихийного палаточного лагеря. Тем не менее, Суд отметил, что г-н Фрумкин был привлечён к ответственности на ином основании, вне всякой связи с нарушением правил проведения общественных мероприятий. Как следует из объяснений Российского правительства и соответствующих судебных решений, он был задержан, содержался под стражей и признан виновным в совершении административного правонарушения потому, что он преграждал движение транспорта и оказывал неповиновение сотруднику полиции, давшему ему распоряжение прекратить эти действия. Из судебных решений не следовало, чем руководствовался заявитель, прогуливаясь по проезжей части и препятствуя дорожному движению, а его собственные объяснения, что он просто не успел покинуть место митинга по причине общего замешательства, не оспаривались и не отклонялись судом. Поэтому, даже предположив, что его задержание, содержание под стражей, а также его административный арест были осуществлены в соответствии с законом и преследовали правомерную цель, указанную в части 2 статьи 11, — предположительно, защита общественного порядка – они были совершенно несоразмерны этой цели.

Кроме того, применение подобных мер могло играть роль сдерживающего фактора, то есть привести к тому, что и заявитель, и другие лица отказывались бы от дальнейшего участия в акциях протеста и, более того, от активной поддержки оппозиционной политической деятельности.

Суд констатировал нарушение статьи 11.

Статья 5

Стороны не оспаривали тот факт, что сразу после его ареста, который был осуществлен 6 мая 2012 не позднее 20.30, и вплоть до его доставления в суд утром 8 мая 2012 года г-н Фрумкин был лишен свободы в смысле статьи 5 § 1. После составления протокола об административном правонарушении вечером того же дня, когда он был арестован, цель его доставления в отделение полиции была достигнута, и он мог быть отпущен на свободу. Ни Российское правительство, ни прочие органы власти не обосновали, почему он был тем не менее оставлен под стражей. Ввиду отсутствия каких бы то ни было объяснений, по каким причинам он оставался под стражей в течение 36 часов, задержание заявителя в этот период характеризуется как необоснованное и произвольное лишение свободы. Таким образом, имело место нарушение статьи 5 § 1.

Статья 6

Суд установил, что в деле заявителя было допущено нарушение статьи 6 §§ 1 и 3 (d), поскольку был сделан вывод о том, что производство по делу об административном правонарушении в отношении г-на Фрумкина в целом не отвечало принципам справедливого судебного разбирательства. Было отмечено, что вопрос о виновности заявителя не был предметом доказывания в судебном заседании, а его осуждение было основано исключительно на типовых рапортах, составленных на заранее напечатанных бланках и представленных полицией, и суд отказал заявителю в исследовании каких бы то ни было иных доказательств.

См. также:
Постановление ЕСПЧ по жалобам фигурантов «Болотного дела»
Узники Болотной (Акименков и другие): Новая коммуникация
Жалоба привлеченного по ст. 19.3 КоАП РФ за Болотную: Коммуникация
Жалоба участника митинга на Болотной на жестокость полиции: Коммуникация
ЕСПЧ задал вопросы по жалобам еще 4-х фигурантов «болотного дела»
Вопросы ЕСПЧ по жалобам фигурантов «болотного дела»

Пересмотр дел в новой кассации и правовая определенность

Периодически ко мне обращаются с просьбой подготовить жалобу в ЕСПЧ на нарушение принципа правовой определенности в результате отмены в порядке новой кассации вступивших в законную силу постановлений судов первой и (или) апелляционной инстанций, принятых в пользу потенциальных заявителей. Речь может идти и о неблагоприятном изменении вступивших в законную силу судебных актов по результатам рассмотрения дела в порядке новой кассации, но ниже для простоты я буду писать только об их отмене. Новой кассацией я называю процедуру пересмотра вступивших в законную силу судебных постановлений, предусмотренную главой 41 ГПК РФ в редакции Федерального закона от 09 декабря 2010 года N 353-ФЗ (в т.ч. с последующими изменениями и дополнениями).

Обращаясь ко мне с указанной просьбой, потенциальные заявители ориентируются на практику признания ЕСПЧ нарушений принципа правовой определенности в результате отмены вступивших в законную силу судебных постановлений в порядке старого надзора. Таковым я называю процедуру пересмотра вступивших в законную силу судебных актов, которая была предусмотрена той же главой 41 ГПК РФ в редакции, действовавшей до вступления в силу большинства положений Федерального закона от 09 декабря 2010 года N 353-ФЗ. См. многочисленные Постановления ЕСПЧ, начиная с «Рябых против России» (Ryabykh v. Russia, жалоба N 52854/99) от 24 июля 2003 года и заканчивая, вероятно, «Мишура и Гаева против России» (Mishura and Gayeva v. Russia, жалобы NN 5941/06 и 7946/08) от 29 октября 2015 года (которое, наверняка, окажется не последним). Конечно, нарушения ЕСПЧ признавал лишь в отсутствие так называемых фундаментальных нарушений (fundamental defects), иногда называемых существенными процессуальными нарушениями (serious procedural defects), которые оправдывали бы отмену названных судебных актов, а также в отсутствие судебных ошибок (miscarriages of justice), хотя последние больше свойственны уголовному судопроизводству. Но для простоты далее я не буду повторять эту оговорку.

По изложенным ниже причинам я отказываю в подготовке таких жалоб, поскольку не усматриваю признаков нарушений принципа правовой определенности в результате как таковой отмены вступивших в законную силу судебных актов в порядке новой кассации.

ЕСПЧ признавал нарушением принципа правовой определенности отмену судебных постановлений, принятых в пользу заявителей, не только потому, что эти судебные постановления вступили в законную силу, но и потому, что они считались окончательными, т.е. res judicata (рес юдиката).

Res judicata – это всегда вступивший в законную силу судебный акт. Но не любой вступивший в законную силу судебный акт – это res judicata. Так, например, в Постановлении ЕСПЧ по делу «Сергей Золотухин против России» (Sergey Zolotukhin v. Russia, жалоба N 14939/03) от 10 февраля 2009 года (пункт 107) указано, что решение считается res judicata, если на национальном уровне нет внутренних средств правовой защиты от него (от нарушений, которые могли быть допущены при его принятии, в рамках производства, завершившегося его принятием, ниже для простоты я не буду повторять эту оговорку) либо такие средства исчерпаны (или истек срок на то, чтобы прибегнуть к таким средствам). Исключительные средства правовой защиты (extraordinary remedies) при этом не учитываются (там же, пункт 108). Это толкование дается применительно к статье 4 Протокола N 7 к Конвенции и взято из Пояснительной записки к этому Протоколу, положения которой основаны на Европейской конвенции о международной действительности судебных решений по уголовным делам 1970 года. Однако, например, Постановлением ЕСПЧ по делу «Пениас и Ортмайр против Австрии» (Penias and Ortmair v. Austria, жалобы NN 35109/06 и 38112/06) от 18 октября 2011 года (пункты 55, 60, 62—69) подтверждается, что аналогичной логике ЕСПЧ следует и применительно к жалобам на нарушение принципа правовой определенности отменой окончательного (предположительно окончательного), т.е. res judicata, решения по делу. Более того, из практики применения пункта 1 статьи 35 Конвенции следует, что окончательным решением по делу в смысле этой статьи признается нарушающее права решение, в отношении которого нет обычных внутренних средств правовой защиты, или решение, принятое по результатам обращения к внутреннему средству правовой защиты при наличии такового (последнему из них, если средств защиты несколько). Таким образом, окончательное решение по делу по смыслу пункта 1 статьи 35 Конвенции – это то же самое, что res judicata (с оговоркой, что решение, в отношении которого есть внутренние средства правовой защиты, но они не исчерпаны надлежащим образом и возможность их исчерпания утрачена, не признается окончательным решением – именно по смыслу пункта 1 статьи 35 Конвенции, поскольку эта статья также требует исчерпания внутренних средств правовой защиты, — но при этом является res judicata). Это подтверждается мотивировкой названного выше Постановления по делу Пениаса и Ортмайра.

Из этого следует, что судебный акт не является окончательным (res judicata), если на национальном уровне имеются обычные, не исключительные средства правовой защиты от него по смыслу пункта 1 статьи 35 Конвенции.

И такие средства правовой защиты от вступивших в законную силу постановлений судов первой и апелляционной инстанций, если только они не вынесены Верховным Судом РФ, в настоящее время по общему правилу имеются. Это подача жалоб в президиумы судов уровня субъектов РФ и (или) Судебную коллегию Верховного Суда РФ в порядке новой кассации. К такому выводу ЕСПЧ пришел в Решении по делу «Абрамян и Якубовские против России» (жалобы NN 38951/13 и 59611/13) от 12 мая 2015 года (при публикации оно называлось «Абрамян и другие против России»).

Таким образом, вступившие в законную силу постановления судов первой и апелляционной инстанций, которые могут быть обжалованы в кассационном порядке и срок подачи кассационных жалоб на которые не истек, не являются окончательными решениями, т.е. res judicata. Если кассационные жалобы не были поданы, то по истечении срока на их подачу указанные судебные акты, конечно, становятся окончательными. Однако по очевидной причине в этом случае речь уже не может идти об их отмене в порядке новой кассации и, соответственно, о нарушении этим принципа правовой определенности. Восстановление пропущенного срока на подачу кассационной жалобы возвращает всё в ситуацию, когда судебные акты не считаются окончательными. Более сложный случай отмены вступивших в законную силу судебных постановлений в порядке новой кассации в результате предположительно не соответствующего Конвенции и Протоколам к ней восстановления срока их обжалования в кассационном порядке выходит за рамки данной публикации.

Ради чистоты рассуждений стоит, возможно, сделать следующую оговорку. Из Решения ЕСПЧ по делу «Абрамян и Якубовские против России» не следует прямо, что оно касается обращений в суды кассационной инстанции, начиная прямо с 01 января 2012 года, когда вступили в силу соответствующие изменения, внесенные в ГПК РФ. Более того, в основу выводов ЕСПЧ положено, например, Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 11 декабря 2012 года N 29, которое появилось почти через год после вступления в силу этих изменений. Конечно, заявители по указанному делу подали кассационную жалобу в Судебную коллегию Верховного Суда РФ еще в октябре 2012 года (с кассационной жалобой в президиум регионального суда они не обращались — таковая была подана другой стороной разбирательства, в результате чего и было отменено апелляционное определение, вынесенное в пользу заявителей). Однако ЕСПЧ прямо не признавал подачу заявителями этой кассационной жалобы эффективным внутренним средством правовой защиты. Он признал неэффективной подачу заявителями следующей кассационной жалобы — на имя Председателя Верховного Суда РФ, в то время как 6-месячный срок мог быть соблюден ими только при условии противоположного вывода. Но даже если условно допустить, что в какой-то промежуток времени, начиная с 01 января 2012 года, имел место период, в течение которого в отсутствие сложившейся практики или по другим причинам новую кассацию невозможно было считать эффективной, то на сегодняшний день, по прошествии почти четырех лет, это уже неважно, принимая во внимание 6-месячный срок на обращение в ЕСПЧ, который в случае нарушения принципа правовой определенности в результате отмены окончательного судебного акта начинает течь прямо со дня такой отмены (или дня, когда предполагаемая жертва узнала о ней): если ранее кто-то уже подал в Страсбургский Суд жалобу на нарушение принципа правовой определенности отменой вступивших в законную силу судебных актов в порядке новой кассации в такой промежуток времени, то ему следует просто дождаться принятия решения по этой жалобе, если таковое еще не принято, а если нет, то срок на обращение в ЕСПЧ с соответствующей жалобой должен был давно истечь.

Другое дело, если вступившие в законную силу судебные постановления, вынесенные в пользу потенциального заявителя, отменены в порядке новой кассации после передачи кассационной жалобы иного лица для рассмотрения в заседании Судебной коллегии Верховного Суда РФ в результате принятия решения об этом Председателем Верховного Суда РФ или его заместителем на основании пункта 3 статьи 381 ГПК РФ и с отменой определения судьи Верховного Суда РФ об отказе в передаче кассационной жалобы для рассмотрения в судебном заседании суда кассационной инстанции. В этом случае принцип правовой определенности действительно может быть нарушен. Равным образом он может быть нарушен, если судебные акты отменены в результате использования Председателем Верховного Суда РФ или его заместителем своих полномочий, предусмотренных статьей 391.11 ГПК РФ. Оба этих вывода вытекают из признания указанных процедур не относящимися к эффективным средствам правовой защиты тем же Решением по делу «Абрамян и Якубовские против России».

Что же касается отмены вступивших в законную силу судебных актов в порядке надзора, если речь не идет об использовании положений статьи 391.11 ГПК РФ, то на сегодняшний день — в отсутствие оценки такого надзора со стороны ЕСПЧ как являющегося или не являющегося эффективным средством правовой защиты — невозможно однозначно сказать, может ли это представлять собой нарушение принципа правовой определенности. Однако исключить такой вывод, конечно, нельзя. И он будет являться прямым следствием признания такого надзора неэффективным, если ЕСПЧ даст ему именно такую оценку.

Всё написанное выше касается только новой кассации, предусмотренной ГПК РФ, но не АПК РФ или УПК РФ, равно как не кассации по новому КАС РФ и не пересмотра в порядке, предусмотренном КоАП РФ, вступивших в законную силу судебных актов в результате обращения с жалобами, рассматриваемыми председателями судов уровня субъекта РФ и их заместителями. Потому что пересмотр вступивших в законную силу судебных постановлений на основании положений других кодексов пока не получил оценку со стороны ЕСПЧ на предмет отнесения к внутренним средствам правовой защиты по смыслу пункта 1 статьи 35 Конвенции. И хотя, возможно, имеются некоторые основания для экстраполяции выводов ЕСПЧ на соответствующие процедуры, предусмотренные АПК РФ и КАС РФ (но едва ли УПК РФ и КоАП РФ), нельзя исключить и иной их оценки со стороны Страсбургского Суда. Соответственно, нельзя исключить со 100-процентной вероятностью, что пересмотр вступивших в законную силу актов судов первой и второй инстанций в кассационном порядке, предусмотренном АПК РФ и КАС РФ, может представлять собой нарушение принципа правовой определенности. И тем более этого нельзя исключить применительно к пересмотру таких актов в кассационном порядке на основании УПК РФ и в результате обращения с жалобами, рассматриваемыми председателями судов уровня субъекта РФ и их заместителями на основании КоАП РФ.

Не полное отделение туалета от камеры — нарушение статьи 8

Постановление ЕСПЧ по делу «Шафрански против Польши» (Szafrański v. Poland, жалоба N 17249/12) от 15 декабря 2015 года (извлечение в моем переводе):

  1. Суд многократно признавал нарушение статьи 3 Конвенции неудовлетворительными условиями содержания под стражей, когда недостаточное отделение санузла от остальной части камеры представляло собой лишь одно из таких условий <…>. Таким образом, из практики Суда следует, что на национальных властях лежит позитивное обязательство предоставить доступ к санузлу, который был бы отделен от остальной части камеры таким образом, чтобы обеспечить заключенным [необходимый] минимум уединения. Суд повторяет, что в соответствии с позицией Европейского Комитета по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания (ЕКПП) санузел, который лишь частично отделен, неприемлем, когда в камере содержится более одного заключенного (CPT/Inf (2012) 13, § 78 и 2nd General Report [CPT/Inf (92) 3], § 49). Внутрикамерные туалеты должны быть оборудованы полными перегородками, т.е. до потолка (CPT/Inf (2015) 12, § 74). <…>
  2. Суд отмечает, что в период между 31 марта 2010 года и 06 декабря 2011 года заявитель размещался в 10 камерах, в 7 из которых санузел не был полностью отделен. В этих камерах он был вынужден пользоваться туалетом в присутствии других заключенных и в своей повседневной жизни был лишен минимально необходимой приватности. <…>
  3. Принимая во внимание вышеизложенное, Суд приходит к выводу, что имело место нарушение статьи 8 Конвенции. <…>
  1. Суд на основе принципа справедливости присуждает заявителю 1800 евро в возмещение морального вреда [причиненного указанным выше нарушением статьи 8 Конвенции].

Исполнение Постановлений ЕСПЧ в 2014 г.: Доклад Минюста

Опубликован Минюстом России 14 декабря 2015 года
(без приложений)

ДОКЛАД
о результатах мониторинга
правоприменения в Российской Федерации за 2014 год

(Извлечение)

Мониторинг выполнения постановлений
Европейского Суда по правам человека

В соответствии с Указом № 657 Минюстом России в 2014 году продолжено осуществление мониторинга правоприменения в целях выполнения постановлений Европейского Суда по правам человека (далее — Европейский Суд), в связи с которыми необходимо принятие (издание), изменение или признание утратившими силу (отмена) законодательных и иных нормативных правовых актов Российской Федерации (приложения № 4 и 5).

По состоянию на 20 августа 2015 г. приняты меры по совершенствованию законодательства Российской Федерации в связи с 4 постановлениями Европейского Суда по конкретным делам, а также в связи с пилотным постановлением от 15 января 2009 г. по делу «Бурдов против Российской Федерации (№ 2)» (Burdov v. Russia (№ 2), жалоба № 33509/04, и  255 постановлениями Европейского Суда, объединенными в группу дел «Тимофеев» (Timofeyev).

В частности, в рамках выполнения постановления Европейского Суда от 27 марта 2008 г. по делу «Штукатуров против Российской Федерации» (Shtukaturov v. Russia), жалоба № 44009/05, вступил в силу с 2 марта 2015 г. Федеральный закон от 30 декабря 2012 г. № 302-ФЗ «О внесении изменений в главы 1, 2, 3 и 4 части первой Гражданского кодекса Российской Федерации», предусматривающий введение института частичной дееспособности в целях наиболее полной защиты прав и интересов граждан, страдающих психическими расстройствами.

Для обеспечения реализации прав подозреваемых и обвиняемых на обращение в Европейский Суд с учетом выводов Европейского Суда, изложенных в постановлении от 10 июня 2010 г. по делу «Захаркин против Российской Федерации» (Zakharkin v. Russia), жалоба № 1555/04, принят Федеральный закон от 28 июня 2014 г. № 193-Ф3 «О внесении изменения в  статью 18 Федерального закона «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений».

В рамках выполнения постановления Европейского Суда от  28 октября  2010 г. по делу «Борис Попов против Российской Федерации» (Boris Popov v. Russia), жалоба № 23284/04, Федеральным законом от  30 декабря 2012 г. № 304-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации» в законодательство Российской Федерации введены положения, направленные на защиту от произвольного вмешательства в право на уважение корреспонденции осужденных к лишению свободы.

С учетом правовых позиций Европейского Суда, выраженных в  постановлении от 10 мая 2012 г. по делу «Путинцева против Российской Федерации» (Putintseva v. Russia), жалоба № 33498/04, издан Указ Президента Российской Федерации от 25 марта 2015 г. № 161 «Об утверждении Устава военной полиции Вооруженных Сил Российской Федерации и внесении изменений в некоторые акты Президента Российской Федерации», в  соответствии с которым из Устава гарнизонной и караульной служб Вооруженных Сил Российской Федерации, утвержденного Указом Президента Российской Федерации от 10 ноября 2007 г. № 1495 «Об утверждении общевойсковых уставов Вооруженных Сил Российской Федерации» (далее — Указ № 1495), исключены нормы, позволявшие применять оружие по военнослужащим, содержащимся на гауптвахте, для пресечения их побега без адекватных и эффективных мер защиты от произвола при применении силы. Одновременно в этих же целях в Уставе военной полиции Вооруженных Сил Российской Федерации закреплены новые нормы, регулирующие рассматриваемые правоотношения.

В рамках выполнения пилотного постановления Европейского Суда от 15 января 2009 г. по делу «Бурдов против Российской Федерации (№ 2)» (Burdov v. Russia), жалоба № 33509/04, а также 255 постановлений Европейского Суда, входящих в группу дел «Тимофеев» (Timofeyev), были приняты федеральные законы от 30 апреля 2010 г. № 68-ФЗ «О компенсации за  нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок» и № 69-ФЗ «О  внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в связи с  принятием Федерального закона «О компенсации за нарушение права на  судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок», которыми создано внутригосударственное средство правовой защиты от нарушений права, связанных с несоблюдением разумных сроков исполнения судебного акта, предусматривающее обращение взыскания на средства бюджетов бюджетной системы Российской Федерации. Данное средство правовой защиты признано Европейским Судом эффективным по смыслу Конвенции о защите прав человека и основных свобод. В результате принятия указанных федеральных законов, их применения с учетом практики Европейского Суда и разъяснений, изложенных в постановлении Пленума Верховного Суда Российской Федерации и Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 23  декабря 2010  г. № 30/64 «О  некоторых вопросах, возникших при рассмотрении дел о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок», удалось добиться существенного сокращения жалоб рассматриваемой категории как в российские суды, так и в Европейский Суд, а также фактического переноса бремени защиты прав граждан на национальный уровень.

В настоящее время продолжается работа по внесению в законодательство Российской Федерации изменений, связанных с рядом постановлений Европейского Суда.

В порядке реализации запланированных мероприятий по выполнению пилотного постановления Европейского Суда от 10 января 2012 г. по делу «Ананьев и другие против Российской Федерации» (Ananyev and Others v. Russia), жалобы № 42525/07 и № 60800/08, приняты 9  федеральных законов, а также одно постановление Правительства Российской Федерации и ряд ведомственных нормативных правовых актов. В частности, в 2015 году приняты федеральные законы от 8 марта 2015 г. № 21-ФЗ «Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации», № 22-ФЗ «О введении в действие Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации» и № 23-Ф3 «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в связи с введением в действие Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации», а также Федеральный конституционный закон от 8 марта 2015 г. № 1-ФКЗ «О внесении изменений в Федеральный конституционный закон «Об Уполномоченном по правам человека в Российской Федерации» и Федеральный конституционный закон «О военных судах Российской Федерации» в связи с введением в действие Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации». Указанные федеральные законы предусматривают создание существенно усовершенствованного превентивного национального средства правовой защиты от нарушений, связанных с необеспечением надлежащих условий содержания в следственных изоляторах и местах лишения свободы, и в полной мере корреспондируют с выводами, изложенными в указанном пилотном постановлении Европейского Суда.

На рассмотрении Государственной Думы находятся 2 законопроекта, разработанные с учетом выводов Европейского Суда, содержащихся в  постановлениях от 22 марта 2012 г. по делу «Константин Маркин против Российской Федерации» (Konstantin Markin v. Russia), жалоба № 30078/06, и от  18 апреля 2013 г. по делу «Агеевы против Российской Федерации» (Ageyevy v. Russia), жалоба № 7075/10.

В настоящее время федеральные органы исполнительной власти продолжают работу по подготовке проектов нормативных правовых актов в  рамках исполнения постановлений Европейского Суда от 28 октября 2003 г. по делу «Ракевич против Российской Федерации» (Rakevich  v.  Russia), жалоба № 58973/00, от 14 марта 2013 г. по делу «Олейников против Российской Федерации» (Oleynikov  v.  Russia), жалоба № 36703/04, от 27 марта 2014 г. по  делу «Матыцина против Российской Федерации» (Matytsina v. Russia), жалоба № 58428/10, пилотных постановлений Европейского Суда от 10 января 2012 г. по делу «Ананьев и другие против Российской Федерации» (Ananyev and Others v. Russia), жалобы № 42525/07 и № 60800/08, от 1 июля 2014 г. по делу «Герасимов и другие против Российской Федерации» (Gerasimov and Others v. Russia), жалобы № 29920/05 и другие, а также ряда постановлений Европейского Суда, объединенных в группу дел «Гарабаев» (Garabayev).

Проблемы правового регулирования, обозначенные в постановлении Европейского Суда от 6 июня 2013 г. по делу «Авилкина и другие против Российской Федерации» (Avilkina and Others v. Russia), жалоба № 1585/09, были разрешены путем внесения изменений в законодательство Российской Федерации, в частности Федеральным законом от 23 июля 2013 г. № 205-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты в связи с уточнением полномочий органов прокуратуры Российской Федерации по вопросам обработки персональных данных». Также был издан приказ Генерального прокурора Российской Федерации от 22 ноября 2013 г. № 506 «Об утверждении и введении в действие Инструкции о порядке обработки в органах прокуратуры Российской Федерации персональных данных, полученных в связи с осуществлением прокурорского надзора» и принято постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 июня 2013 г. № 21 «О  применении судами общей юрисдикции Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 года и Протоколов к ней».

По результатам дополнительной проработки в 2014 году вопроса о совершенствовании порядка истребования прокурором конфиденциальной медицинской документации, который предусматривал бы возможность получения добровольного согласия гражданина на истребование касающихся его медицинских сведений и обжалования соответствующих действий органов прокуратуры до представления документов в распоряжение прокурора, в целях выполнения постановления Европейского Суда от 6 июня 2013 г. по делу «Авилкина и другие против Российской Федерации» (Avilkina and Others v. Russia), жалоба № 1585/09, с учетом имеющейся правоприменительной практики в настоящее время признано нецелесообразным внесение дополнительных изменений в законодательство Российской Федерации.

По результатам мониторинга правоприменения за 2013 — 2014 годы
предполагается организовать работу:

ФСКН России, МВД России, ФСБ России, Минюста России во взаимодействии с Верховным Судом Российской Федерации и Генеральной прокуратурой Российской Федерации — по дополнительной проработке вопроса о необходимости внесения в законодательство Российской Федерации изменений в целях обеспечения правовой определенности понятия «провокация», а также четкой и предсказуемой процедуры санкционирования проведения проверочных закупок наркотических средств и иных аналогичных оперативно-разыскных мероприятий независимым органом (судом или органом прокуратуры) в целях исполнения постановлений Европейского Суда, объединенных в группу дел «Ваньян» (Vanyan) (пункт 3 приложения № 5);

МВД России, Минюста России, ФСКН России, ФСБ России во взаимодействии с Верховным Судом Российской Федерации, Генеральной прокуратурой Российской Федерации и Следственным комитетом Российской Федерации — по подготовке изменений и дополнений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации (далее — УПК РФ), направленных на реализацию постановлений Европейского Суда, объединенных в группу дел «Царенко» (Tsarenko) и предусматривающих установление максимального срока (сроков), на который возможно продление содержания под стражей для ознакомления с материалами уголовного дела, определение порядка продления соответствующих сроков, в том числе после истечения предельного срока, установленного для применения данной меры пресечения, в частности нормы о возможности (невозможности) неоднократного продления соответствующих сроков после истечения предельного срока, установленного для применения данной меры пресечения, и контролируемости соответствующих сроков, о дифференциации сроков ознакомления с материалами дела и содержания в этих целях обвиняемых под стражей (в том числе после истечения предельных сроков, установленных для применения данной меры пресечения) в зависимости от конкретных обстоятельств, о недопустимости обоснования продления срока содержания под стражей только необходимостью ознакомления обвиняемого с материалами дела без учета всех других предусмотренных УПК РФ обстоятельств и изложения их в судебном постановлении (пункт 4 приложения № 5);

Минюста России и Минфина России во взаимодействии с Верховным Судом Российской Федерации и Генеральной прокуратурой Российской Федерации — по дальнейшей проработке основных подходов к решению вопросов, касающихся установления оснований и порядка возмещения государством вреда, причиненного незаконными действиями (бездействием) суда (судьи), а также определения подведомственности и подсудности соответствующих дел, в целях реализации постановлений Европейского Суда от 13 декабря 2011 г. по делу «Васильев и Ковтун против Российской Федерации» (Vasilyev and Kovtun v. Russia), жалоба № 13703/04, и Конституционного Суда Российской Федерации от 25 января 2001 г. № 1-П по делу о проверке конституционности положения пункта 2 статьи 1070 Гражданского кодекса Российской Федерации в связи с жалобами граждан И.В.Богданова, А.Б.Зернова, С.И.Кальянова и Н.В.Труханова (пункт 5 приложения  № 5);

ФМС России, ФССП России, Минюста России во взаимодействии с Верховным Судом Российской Федерации и Генеральной прокуратурой Российской Федерации — по разработке проекта федерального закона о внесении изменений в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях (далее — КоАП РФ) в части установления максимальных сроков содержания в специальных учреждениях в целях административного выдворения и депортации, оснований и порядка установления, продления и приостановления срока содержания в соответствующих учреждениях, а также возможности, оснований и порядка замены данной ограничительной меры на более мягкую, не связанную с лишением свободы, в целях реализации постановлений Европейского Суда, объединенных в группу дел «Азимов» (Azimov), в том числе 7 постановлений Европейского Суда, вынесенных в период с января 2014 г. по июнь 2015 г. (пункт 9 приложения  № 5).

«Уголовный» характер КоАП и право на бесплатного защитника

На этой странице приведены извлечения из Постановления ЕСПЧ по делу «Михайлова против России» (Mikhaylova v. Russia, жалоба N 46998/08) от 19 ноября 2015 года (в моем переводе).

Их, по моему мнению, вполне достаточно для понимания смысла и значения этого Постановления. Поэтому комментарии тут, возможно, излишни. Однако в связи с появлением публикаций, посвященных этому Постановлению, замечу, что вывод о применимости гарантий статьи 6 Конвенции в ее уголовной части к разбирательству по делу об административном правонарушении сам по себе не означает, что соблюдение этих гарантий невозможно без предоставления лицу, в отношении которого ведется производство, услуг защитника бесплатно. Наряду с применимостью гарантий статьи 6 Конвенции в уголовной части и недостаточности у названного лица средств для оплаты услуг защитника необходимо, чтобы предоставление таковых бесплатно требовали интересы правосудия. О чем прямо написано в подпункте «с» пункта 3 статьи 6 Конвенции.

Другое дело, что, как следует из Постановления ЕСПЧ, когда лицу грозит наказание в виде административного ареста на срок 15 суток, по общему правилу этого уже достаточно, чтобы прийти к выводу, что интересы правосудия требуют предоставления ему услуг защитника бесплатно при условии отсутствия у него средств на оплату таких услуг (см. пункт 92; хотя, на мой взгляд, наличие и содержание предшествующего ему пункта 91 все-таки позволяет усомниться, что даже при таком наказании, грозящем лицу, не может быть других конкретных факторов, которые в своей совокупности позволяют прийти к выводу, что предоставление услуг защитника бесплатно в данном конкретном случае не было необходимым). (При этом государство может дать лицу возможность реализовать соответствующее право и каким-то иным способом, не через предоставление бесплатных услуг защитника в рамках непосредственно судебного разбирательства, о чем в Постановлении ЕСПЧ также написано.) Таким образом, возможность быть лишенным свободы на 15 суток в результате признания виновным может является одновременно как одним из аргументов в пользу применимости гарантий статьи 6 Конвенции в ее уголовной части (хотя они могут быть применимы и без этого, по другим причинам, см. пункт 65), так и аргументом в пользу того, что интересы правосудия требуют предоставления услуг защитника бесплатно. Однако бесплатные услуги защитника могут быть необходимы и в других случаях. Например, как в данном деле применительно к обвинению по части 2 статьи 20.2 КоАП РФ, в связи с юридической сложностью дела и тем фактом, что оно затрагивало две конвенционные свободы: свободу собраний и свободу выражения мнения (см. пункты 96-102).

Также обратите внимание, что Постановление ЕСПЧ может быть интерпретировано как распространяющее гарантии статьи 6 Конвенции в уголовной части едва ли не на все разбирательства по делам об административных правонарушениях (во всяком случае, если речь не идет о некоторых делах со специальным субъектом). Прямо в таком виде это в Постановлении не сформулировано. (Хотя нельзя исключить, что когда-нибудь ЕСПЧ это сделает.) Однако факторы, на основании которых ЕСПЧ пришел к выводу о применимости этих гарантий к разбирательству по части 2 статьи 20.2 КоАП РФ, характерны едва ли для всех административных правонарушений (см. пункты 59-60 и 64). Заметьте, что в силу специфики обстоятельств дела Постановление ЕСПЧ по делу «Каспаров и другие против России» едва ли могло быть интерпретировано таким образом.

Повторюсь, даже если допустить, что все производства по делам об административных правонарушениях охватываются гарантиями статьи 6 Конвенции в уголовной части, то это вовсе не означает, что по всем таким делам следует предоставлять услуги защитника бесплатно, если лицо, в отношении которого ведется производство, не имеет средств для их оплаты. Однако из этого следует едва ли не более важный вывод о необходимости предоставления такому лицу всех гарантий статьи 6 Конвенции в ее уголовной части!

«2. Вопросы приемлемости <…>

(b) Применимость статьи 6 Конвенции ввиду обстоятельств, связанных с предметом разбирательства (ratione materiae) <…>

(i) Привлечение к ответственности по статье 20.2 КоАП РФ

(α) Классификация разбирательства согласно национальному праву и его сущность

  1. Согласно российскому законодательству нарушение установленного порядка организации либо проведения публичных мероприятий может представлять собой «административное правонарушение», предусмотренное КоАП [РФ]. Суд ранее [уже] исследовал круг [деяний], определяемых в некоторых правовых системах как «административные», и обнаружил, что таковые охватывают некоторые правонарушения, которые являются по своей сущности уголовными, но слишком незначительны, чтобы регулироваться уголовными правом и процессом <…>. Когда такое имеет место, классификация [правонарушения] согласно национальному законодательству не является определяющей для целей [решения вопроса о применимости] статьи 6 Конвенции, и большее значение имеет сама сущность рассматриваемого правонарушения <…>.
  2. При таких обстоятельствах [сущность правонарушения] определяется в отношении обвинения, которое указано в протоколе об административном правонарушении, составленном должностным лицом несудебного органа власти и направленном судье [для рассмотрения дела]. Именно этот документ определил, что постановлено на карту [для заявительницы], в то время как судья, призванный вынести постановление [по делу об административном правонарушении], имел лишь ограниченные полномочия по переквалификации обвинения <…>. Заявительнице было предъявлено обвинение в совершении правонарушения, предусмотренного частью 2 статьи 20.2 КоАП РФ <…>.
  3. Что касается сущности этого правонарушения, то часть 2 статьи 20.2 КоАП РФ предусматривала наказание за участие в публичном мероприятии, которое нарушало «установленный порядок», в том числе требование о необходимости предварительного уведомления властей, которое предусмотрено, в частности, Федеральным законом «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях». Статья 20.2 КоАП РФ посвящена правонарушениям, посягающим на общественный порядок и общественную безопасность, и была разработана в целях наказания за нарушение норм, касающихся публичных мероприятий, и предупреждения совершения такого рода правонарушений. Производство по делу об административном правонарушении было возбуждено должностным лицом <…>. Нормы права, примененные к заявительнице, адресованы всем, а не группе людей, обладающих специальным статусом <…>. И Суд приходил ранее к выводу, что правонарушение, о котором идет речь, являлось общеадминистративным (см. пункт 42 Постановления ЕСПЧ по делу «Каспаров и другие против России» от 03 октября 2013 года).
  4. Наконец, Суд отмечает, что отдельные процедурные гарантии, предусмотренные КоАП РФ, такие как презумпция невиновности <…>, свидетельствуют об «уголовной» сущности разбирательства.

(β) Оценка наказания

  1. Суд сказал бы, что требующим оценки наказанием в данном случае следовало бы считать то, которое «грозило» или «могло быть назначено» <…>. Оно определяется по верхней границе максимального наказания, предусмотренного нормой права, применимой к правонарушению. Наказание, которое фактически было назначено, имеет значение с точки зрения оценки, однако не может преуменьшить значимость того, что изначально было поставлено на карту (<…> см. в качестве сравнения Определение Конституционного Суда РФ [№ 236-О] от 05 февраля 2015 года <…>).
  2. Что касается сущности и суровости наказания, то Суд отмечает, что, в отличие от правонарушения, предусмотренного статьей 19.3 КоАП РФ, в результате признания виновной в совершении правонарушения, предусмотренного статьей 20.2 КоАП РФ, заявительница могла быть подвергнута лишь штрафу. Его максимальный размер, предусмотренный законом, составлял 1000 рублей <…>, в то время как заявительница была подвергнута штрафу в размере 500 рублей <…>. Кроме того, никем не утверждалось и Суд не находится оснований для вывода о том, что это наказание влекло за собой иные лишения, ограничения или дальнейшие финансовые или иные связанные с этим потери <…>.
  3. Заявительница утверждала, однако, что согласно КоАП РФ неуплата штрафа в предусмотренный срок могла влечь административный арест на срок до 15 суток. Однако следует отметить, что статья 20.25 [КоАП РФ] предусматривает ответственность за совершение самостоятельного административного правонарушения <…>. Производство по делу в соответствии с положениями этой статьи должно быть отдельно возбуждено и передано на рассмотрение судье. Таким образом, что касается ссылки [заявительницы] на потенциальное наказание, нельзя сказать, что административный штраф, о котором идет речь, мог быть заменен лишением свободы в случае его неуплаты <…>.
  4. Однако, по мнению Суда, что действительно имеет значение, так это то, что штраф не был призван возместить причиненный вред, но по своей природе служил наказанию и предупреждению [совершения новых правонарушений], что также является особенностью уголовных санкций <…>. И действительно, КоАП РФ предусматривает, что наказание является мерой ответственности за совершение административного правонарушения и применяется в целях предупреждения совершения новых правонарушений как самим правонарушителем, так и другими лицами <…>.

(γ) Дополнительные соображения

  1. Хотя приведенных выше соображений, касающихся основной сущности разбирательства и карательной природы наказания, достаточно для Суда, чтобы прийти к выводу о применимости статьи 6 Конвенции в уголовной части, Суд добавит следующее, чтобы завершить [свой] анализ.
  2. Из принципиальных соображений при определении того, что составляет «уголовную» сферу, Суд придает особое значение лишению свободы в любой форме <…>. Приходя к выводу о применимости статьи 6 Конвенции в уголовной части, Суд в Постановлении по делу «Каспаров и другие» <…> в дополнение к приведенным выше соображениям отметил, что заявители были задержаны и провели в отделе милиции примерно два часа <…>. По тому делу Суд отметил, что заявители подверглись административному задержанию на основании статьи 27.3 КоАП РФ, т.е. мере с более значительными уголовными коннотациями, чем доставление физического лица в отдел милиции, предусмотренное статьей 27.2 КоАП РФ <…>.
  3. Не располагая копиями протокола об административном задержании или доставлении, но отмечая признание властями, что заявительница была «задержана», Суд будет исходить из предположения, что заявительница подверглась мере, предусмотренной статьей 27.3 КоАП РФ в отношении обоих правонарушений, за которые она была привлечена к ответственности.
  4. Наконец, Суд повторяет, что концепция «уголовного обвинения» по смыслу пункта 1 статьи 6 Конвенции является автономной, а это означает, в частности, что в силу своего предмета некоторые виды разбирательств могут выходить за рамки этой статьи <…>. Однако в рассматриваемом случае Суд не видит причин сомневаться в применимости статьи 6 Конвенции.
  5. В силу вышеизложенного, Суд убежден, что разбирательство, в рамках которого заявительница была привлечена к ответственности по статье 20.2 КоАП РФ, может быть охарактеризовано как «уголовное» по смыслу статьи 6 Конвенции.

(ii) Привлечение к ответственности по статье 19.3 КоАП РФ

  1. По мнению Суда, большинство соображений, изложенных в предшествующих пунктах, применимо, mutatis mutandis, к привлечению к ответственности по статье 19.3 КоАП РФ.
  2. Тем более, что административный арест, предусмотренный законом в качестве наказания, представляет собой веский аргумент в пользу классификации соответствующего разбирательства как охватываемого статье 6 Конвенции в уголовной части.
  3. Суд отмечает, что статья 19.3 КоАП РФ предусматривала наказание в виде штрафа в размере [до] 1000 рублей и/или (sic! — О.А.) административного ареста на срок до 15 суток. Как Суд многократно подтверждал, когда в обществах, придерживающихся принципа верховенства права, наказание, которое может быть и фактически назначено заявителю, предполагает лишение свободы, имеет место презумпция того, что предъявленное заявителю обвинение является «уголовным», и эта презумпция может быть опровергнута только в исключительных случаях и лишь когда лишение свободы не может быть расценено как «заметно негативное», учитывая характер, длительность и способ исполнения [наказания] <…>.
  4. Применительно к настоящему делу Суд не усматривает никаких исключительных обстоятельств такого рода (<…> см. в качестве примера обратного Постановление по делу «Энгель и другие [против Нидерландов от 08 июня 1976 года]», в котором Суд счел, что предусмотренное законом наказание в виде содержания под стражей в течение двух суток в контексте воинской службы [на гауптвахте — О.А.] было слишком непродолжительным, чтобы относиться к «уголовному» праву по смыслу статьи 6 Конвенции).
  5. Ввиду вышеизложенного Суд приходит к выводу, что к разбирательству по статье 19.3 КоАП РФ применима статья 6 Конвенции в уголовной части.
    <…>

3. Существо [нарушения] <…>

(b) Применение [общих] принципов к настоящему делу

  1. В первую очередь Суд отмечает, что претензии заявительницы касаются недоступности бесплатных услуг защитника при разбирательстве в судах первой и второй инстанций. Таким образом, настоящее дело не касается вопроса об услугах защитника после задержания <…> или при обжаловании вступивших в законную силу постановлений по делам об административных правонарушениях.
  2. Суд также отмечает, что рассматриваемая им жалоба заявительницы вызвана предположительно неудовлетворительным состоянием национального законодательства. В связи с этим Суд повторяет, что по делам, инициированным индивидуальными жалобами, его задачей не является абстрактное рассмотрение применимого законодательства или оспариваемой практики. Вместо этого он должен ограничить себя, без потери из вида, насколько это возможно, общего контекста, рассмотрением вопросов, затронутых находящимся в его производстве делом. Следовательно, задача Суда здесь заключается не в том, чтобы рассмотреть абстрактно вопрос о соответствии Конвенции названных выше разбирательств, а в том, чтобы определить, каков конкретный результат вмешательства в конвенционные права при обстоятельствах данного дела <…>.
  3. Следует отметить, что в соответствующее время статья 25.5 КоАП РФ предусматривала, что лицо, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении, может воспользоваться юридической помощью своего защитника (адвоката или иного лица). Власти признали, что в Кодексе как таковом это положение не интерпретировалось как предусматривающее право на получение услуг защитника бесплатно, в том числе при тех или иных условиях, и в судебной практике такое толкование также не давалось. Суд проанализирует настоящее дело, воспользовавшись подробной аргументацией Конституционного Суда РФ, сформулированной им недавно по результатам рассмотрения жалобы заявительницы.
  4. Что касается достаточности средств для оплаты услуг защитника <…>, то, учитывая предъявление заявительницей претензий к национальному законодательству, а не к его применению в конкретном случае, очевидно, что «критерий [недостаточности] средств» не был и не мог быть применен на национальном уровне. Со своей стороны, принимая во внимание имеющуюся в его распоряжении информацию, Суд готов предположить, что заявительница удовлетворяла этому критерию.
  5. Таким образом, Суду остается установить, требовали ли «интересы правосудия» предоставления заявительнице услуг защитника бесплатно в целях производства по делу о двух административных правонарушениях, за которые она была привлечена к ответственности.

(i) Привлечение к ответственности по статье 19.3 КоАП РФ

  1. Следует отметить, что заявительнице грозило наказания в виде [административного] ареста на срок до 15 суток. В связи с этим Суд не упускает из виду, что в соответствии с требованиями российского законодательства административный арест назначается лишь в «исключительных случаях» [см. статью 3.9 КоАП РФ — О.А.]. Однако решение об этом должно быть принято национальным судьей по каждому конкретному делу, и, следовательно, данное обстоятельство само по себе не может иметь значение при ответе на вопрос о том, должны ли были услуги защитника предоставляться заявительнице бесплатно, чтобы соответствовать требованиям статьи 6 [Конвенции]. Представляется, что заявительница не относилась к тем категориям лиц, к которым административный арест [в принципе] не мог применяться в качестве [административного] наказания. Таким образом, Суд считает, что для заявительницы многое было поставлено на карту <…>.
  2. Что касается других факторов (таких как тяжесть соответствующего правонарушения и конкретного обвинения, предъявленного заявительнице, а также сложность дела), то Суд отмечает, что по одному из эпизодов она обвинялась в неповиновении требованию сотрудника милиции. Вероятно, надлежащее рассмотрение этого обвинения требовало, среди прочего, установления законности требования сотрудника [милиции] (с конкретными ссылками на положения других нормативных актов, таких как Федеральный закон «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» и Закон РФ «О милиции»), или подготовки юридического заключения по вопросу о реализации свободы выражения мнения лицом, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении <…>. Хотя Суд признает, что аргументы заявительницы, представленные национальным судам, не были лишены оснований, это невозможно было разумно предположить заранее при решении вопроса о [необходимости предоставления] бесплатной юридической помощи. В любом случае, наличие или отсутствие у заявительницы достаточных познаний в области права не было и не могло быть относимым обстоятельством при решении вопроса о любой возможности отказать ей по закону в праве на бесплатную юридическую помощь. Что касается возможного значения индивидуальной ситуации заявительницы, то Суд в первую очередь отмечает, что она была пенсионеркой и не имела юридической или иной соответствующей подготовки.
  3. Как бы то ни было, суровости наказания достаточно для Суда, чтобы прийти к выводу, что услуги защитника должны были предоставляться заявительнице бесплатно, поскольку того требовали «интересы правосудия».
  4. Представляется, что Конституционный Суд РФ рассуждал в том же ключе, указав, что федеральный законодатель вправе устанавливать условия реализации права на получение бесплатной юридической помощи, не допуская при этом искажения существа данного права; что это право может приобретать «конституционное значение» в тех случаях, когда степень вторжения в конституционные права или свободы, обусловленная привлечением к административной ответственности, сопоставима с мерами уголовно-правового воздействия ([см. Определение № 236-О от 5 февраля 2015 года — О.А.]).
  5. Суд в свою очередь повторяет, что подпункт «с» пункта 3 статьи 6 Конвенции предоставляет Договаривающимся Сторонам возможность выбора средств реализации в рамках национального судопроизводства права пользоваться услугами защитника, в то время как задача Суда состоит лишь в том, чтобы убедиться, соответствует ли выбранный ими способ [реализации этого права] требованиям права на справедливое судебное разбирательство <…>. Однако заявительница не могла воспользоваться услугами защитника при рассмотрении дела судьей, равно как не получила помощи ни в какой иной форме, например, юридической консультации, досудебного представления ее интересов, содействия в подготовке жалобы на постановление судьи или комбинации вышеперечисленного <…>. Наконец, не возникает вопроса о том, была ли недоступность помощи защитника компенсирована при рассмотрении дела в суде второй инстанции или на последующих стадиях разбирательства, принимая во внимание основания пересмотра [постановлений судей по делам об административных правонарушениях] и то, как организовано рассмотрение дел [на этих стадиях] <…>. Фактически на этих стадиях разбирательства бесплатные услуги защитника также не были доступны.
  6. Вышеизложенного достаточно для Суда, чтобы прийти к выводу, что имело место нарушение пункта 1 и подпункта «с» пункта 3 статьи 6 Конвенции.

(ii) Привлечение к ответственности по статье 20.2 КоАП РФ

  1. Что касается суровости предусмотренного законом наказания, то Суд отмечает, что в соответствующее время единственным предусмотренным законом наказанием являлся штраф в размере до 1000 рублей <…>, размер которого был относительно небольшим даже по национальным меркам.
  2. Суд также отмечает, что дело касается события, юридические элементы которого, включая элементы состава правонарушения, были относительно простыми. В то же время Суд отмечает, что рассмотрение этого обвинения требовало определения и оценки относимых норм права и деяний, ответственость за которые предусмотрена статьей 20.2 КоАП РФ, посредством обращения к иным нормативным актам, таким как Федеральный закон «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» <…>, и, в конечном счете, к юридическим соображениям относительно реализации свободы собраний и/или свободы выражения мнения лицом, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении <…>. Вероятно, при решении этой задачи можно было столкнуться с определенными сложностями, в то время как заявительница не имела необходимых познаний в области права или юридической подготовки.
  3. В частности, значение имели вопросы о соблюдении при проведении публичного мероприятия требования о предварительном уведомлении, предусмотренного Федеральным законом «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» <…>, и о том, принимало ли лицо, которому предъявлено обвинение в совершении административного правонарушения, участие в демонстрации. Также следует отметить, что в таких случаях КоАП РФ не требовал участия при рассмотрении дела судьей прокурора, который предъявлял бы обвинение лицу, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении <…>. Хотя до передачи судье материалы по делу собирались сотрудниками милиции, представляется, что обвинение лицу, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении, [фактически] и предъявлял, и рассматривал судья <…>.
  4. По настоящему делу Суд придает значение тому факту, что разбирательство в отношении заявительницы непосредственно касалось реализации ей основных свобод, гарантированных статьями 10 и 11 Конвенции. Таким образом, нет оснований полагать, что для заявительницы слишком мало было поставлено на карту.
  5. Также стоит отметить, что заявительница не могла воспользоваться услугами защитника при рассмотрении дела судьей, равно как не получила помощи ни в какой иной форме, например, юридической консультации, досудебного представления ее интересов, содействия в подготовке жалобы на постановление судьи или комбинации вышеперечисленного.
  6. Наконец, Суд считает, что в целях соответствия статье 6 Конвенции предпочтительно, чтобы соответствующие вопросы факта и права (такие как критерий [недостаточности] средств и наличие «интересов правосудия») были в первую очередь рассмотрены на национальном уровне при разрешении вопроса о [необходимости предоставления] бесплатной юридической помощи, особенно когда, как по настоящему делу, в рамках соответствующего разбирательства на карту поставлены основные права и свободы, гарантированные Конвенцией. Однако в силу законодательства эти вопросы не были рассмотрены на национальном уровне <…>.
  7. Поэтому, рассмотрев все обстоятельства, имеющие значение, несмотря на небольшой размер предусмотренного законом штрафа, Суд приходит к вводу, что в конкретных обстоятельствах данного дела «интересы правосудия» требовали доступности бесплатных услуг защитника. Таким образом, имело место нарушение пункта 1 и подпункта «с» пункта 3 статьи 6 Конвенции».

Законодательство о прослушке мобильных нарушает Конвенцию

Российское законодательство, регулирующее прослушивание мобильных телефонов, не соответствует Европейской Конвенции

(извлечения из пресс-релиза ЕСПЧ)

Сегодня Европейский Суд по правам человека (ЕСПЧ) вынес решение по делу Roman Zakharov v. Russia (жалобы № 47143/06). Большая Палата единогласно постановила, что имело место: нарушение статьи 8 (право на уважение частной и семейной жизни) Европейской Конвенции по правам человека.

Дело касалось системы прослушивания мобильных телефонов в России. Заявитель — главный редактор журнала “Линия Полета” и руководитель регионального центра Фонда Защиты Гласности в Санкт-Петербурге — жаловался на то, что российское законодательство обязывает мобильных операторов установить техническое оборудование для обеспечения функций оперативно-розыскных мероприятий на сетях электросвязи (так называемый, СОРМ-2). В отсутствии достаточных процессуальных гарантий в российском законодательстве, это оборудование позволяет бесконтрольное прослушивание мобильных телефонных переговоров.

Суд постановил, что господин Захаров имеет право обратиться в Суд с жалобой на то, что является жертвой нарушения Конвенции, хотя он и не может доказать, что его телефонные переговоры действительно прослушивались. Учитывая отсутствие эффективных средств обжалования на национальном уровне, негласный характер методов наблюдения и тот факт, что они потенциально могут быть применены к любому пользователю мобильной связи, Суд пришел к выводу, что в данном случае будет оправданно исследовать на соответствие Конвенции само российское законодательство, а не его применение в конкретном деле заявителя. Поэтому заявитель не был обязан доказывать не только факт прослушивания его телефонных переговоров, но даже и существование риска такого прослушивания. Так как российское законодательство не гарантирует эффективных средств обжалования человеку, который подозревает, что его телефонные переговоры прослушиваются, само по себе существование спорного законодательства уже составляет вмешательство в права заявителя по статье 8.

Суд отметил, что прослушивание мобильных телефонов преследует законные цели, такие как предотвращение преступлений и защита национальной безопасности, общественного порядка и экономического благосостояния страны. Однако существует риск, что система секретных методов наблюдения, созданная для защиты национальной безопасности, может ослабить или разрушить демократию под предлогом ее защиты. Поэтому законодательство должно устанавливать адекватные и эффективные гарантии против злоупотреблений, чтобы ограничить применение негласных методов наблюдения только теми случаями, когда это действительно необходимо для достижения вышеуказанных целей.

Суд постановил, что российское законодательство содержит ряд гарантий против злоупотреблений, однако эти гарантии не достаточны. Хотя злоупотребления возможны при любой системе организации негласных наблюдений, их вероятность особенно высока в такой системе как в России, где правоохранительные органы имеют с помощью технических средств прямой доступ ко всем мобильным телефонным переговорам.

В частности, Суд пришел к выводу, что российское законодательство не предоставляет адекватных и эффективных правовых гарантий в следующих сферах: оно недостаточно четко определяет ситуации, в которых правоохранительные органы имеют право использовать негласные оперативно-розыскные мероприятия (например, прослушивание телефонных переговоров), и ситуации, в которых данные мероприятия должны быть прекращены, а собранные данные уничтожены; процедура выдачи разрешений на прослушивание телефонных переговоров не предоставляет достаточных гарантий того, что прослушивание проводится только в тех случаях, когда это оправданно и необходимо; надзор за законностью проведения негласных оперативно-розыскных мероприятий неэффективен; отсутствуют эффективные средства обжалования. Суд особенно подчеркнул, что эффективность имеющихся средств обжалования подрывается тем, что они доступны только тем людям, которые могут представить доказательства прослушивания их телефонных переговоров. В отсутствии системы уведомления о прослушивании телефонных переговоров или возможности запросить информацию о прослушивании, получить такие доказательства практически невозможно.

Основные факты

Заявитель по делу — российский гражданин Роман Андреевич Захаров, 1977 г. р., проживающий в Санкт-Петербурге. Он главный редактор журнала “Линия Полета” и руководитель регионального центра Фонда Защиты Гласности в Санкт-Петербурге. Он является абонентом нескольких мобильных операторов.

В декабре 2003 заявитель обратился в суд против трех мобильных операторов с жалобой на нарушение его права на уважение частной жизни. Он также просил привлечь в качестве третьих лиц Министерство связи и массовых коммуникаций и Управление ФСБ по городу Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Он просил обязать ответчиков отключить оборудование, установленное в соответствии с Приказом Госкомсвязи РФ № 70 от 20 апреля 1999 г. О технических требованиях к системе технических средств для обеспечения функций оперативно-розыскных мероприятий на сетях электросвязи Российской Федерации, так как это оборудование позволяет правоохранительным органам прослушивать телефонные переговоры без предоставления оператору связи судебного разрешения на прослушивание.

В декабре 2005 Василеостровский районный суд Санкт-Петербурга отклонил жалобу заявителя на том основании, что он не представил доказательств, подтверждающих нарушения его права на тайну связи. Суд также решил, что установленная ответчиками система технических средств обеспечивает возможность проведения оперативно-розыскных мероприятий в порядке, установленном законодательством, и сама по себе не является нарушением права истца на тайну связи. В апреле 2006 Судебная коллегия по гражданским делам Санкт-Петербургского городского суда отклонила кассационную жалобу заявителя на это решение.

<…>

Решение Суда

Статья 8 (право на уважение частной и семейной жизни)

Суд постановил, что господин Захаров имеет право обратиться в Суд с жалобой на то, что является жертвой нарушения Конвенции, хотя он и не может доказать, что его телефонные переговоры действительно прослушивались. Учитывая негласный характер методов наблюдения, широкую сферу их применения (они потенциально могут быть применены к любому пользователю мобильной связи) и отсутствие эффективных средств обжалования на национальном уровне (см. пункт 6 ниже), Суд пришел к выводу, что в данном случае будет оправданно исследовать на соответствие Конвенции само российское законодательство, а не его применение в конкретном деле заявителя. Поэтому заявитель не был обязан доказывать не только факт прослушивания его телефонных переговоров, но даже и существование риска такого прослушивания. Так как российское законодательство не гарантирует эффективных средств обжалования человеку, который подозревает, что его телефонные переговоры прослушиваются, само по себе существование спорного законодательства уже составляет вмешательство в права заявителя по статье 8.

Стороны не оспаривали, что прослушивание мобильных телефонных переговоров предусмотрено законом, а именно Федеральным законом об оперативно-розыскной деятельности от 12 августа 1995 г. (№ 144-ФЗ, далее Закон об ОРД), Уголовно-процессуальным кодексом РФ от 18 декабря 2001 г. (№ 174-ФЗ, далее УПК), Федеральным законом о связи от 7 июля 2003 (№ 126-ФЗ) и Приказами, изданными Госкомсвязи РФ и его преемниками (в частности, Приказом № 70 от 20 апреля 1999 г.). Прослушивание мобильных телефонов преследует такие законные цели, как предотвращение преступлений и защита национальной безопасности, общественного порядка и экономического благосостояния страны.

Суд пришел к выводу, что Российское законодательство содержит ряд гарантий против злоупотреблений. В частности, оно определяет категории преступлений, в связи с расследованием которых может проводиться прослушивание телефонных и иных переговоров, устанавливает максимальный срок действия разрешения на прослушивания и условия, при которых оно может быть продлено, а также четко прописывает процедуры хранения, использования и передачи информации, полученной в результате прослушивания, позволяющие минимизировать риск нелегального доступа и распространения.

В то же время, Суд обнаружил в российском законодательстве, регулирующем прослушивание мобильных телефонов, следующие дефекты:

1. Ситуации, в которых правоохранительные органы имеют право прослушивать телефонные и иные переговоры

Российское законодательство недостаточно четко определяет категории людей, чьи телефонные и иные переговоры могут прослушиваться. В частности, законодательство разрешает прослушивать телефонные переговоры не только подозреваемых и обвиняемых в уголовных преступлениях, но также и переговоры “других лиц, чьи телефонные и иные переговоры могут содержать сведения, имеющие значение для уголовного дела” (статья 186 УПК) и “лиц, которые могут располагать сведениями о преступлениях” или “о событиях или действиях (бездействии), создающих угрозу государственной, военной, экономической, информационной или экологической безопасности Российской Федерации” (статья 8 Закона об ОРД). Российское законодательство не объясняет, как такие широко сформулированные термины должны толковаться в правоприменительной практике, и таким образом дает правоохранительным органам слишком широкие дискреционные полномочия определять, какие события или действия создают вышеуказанную угрозу, и является ли эта угроза достаточно серьезной, чтобы оправдать прослушивание телефонных переговоров.

2. Прекращение прослушивания телефонных переговоров

Российское законодательство недостаточно четко определяет ситуации, в которых прослушивание телефонных переговоров должно быть прекращено. Требование о немедленном прекращении прослушивания, когда необходимость в данной мере отпадает, содержится только в УПК (статья 186), но не в законе об ОРД. В результате, прослушивание телефонных переговоров на основании Закона об ОРД (в частности, в связи с получением сведений о событиях или действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической, информационной или экологической безопасности Российской Федерации) осуществляется без достаточных гарантий портив злоупотреблений.

3. Уничтожение собранных материалов

Российское законодательство позволяет хранить в течение шести месяцев все материалы, собранные в результате прослушивания телефонных переговоров. Оно не содержит требования о немедленном уничтожении тех материалов, которые очевидно не связаны с целями прослушивания. Кроме того, законодательство не определяет, в каких ситуациях материалы, которые использовались в уголовном судебном процессе, должны быть уничтожены после окончания такого процесса, а в каких ситуациях их можно продолжать хранить.

4. Процедура выдачи разрешений на прослушивание телефонных переговоров

Процедура выдачи разрешений на прослушивание телефонных переговоров не предоставляет достаточных гарантий того, что прослушивание будет разрешено только в тех случаях, когда это обоснованно и необходимо.

В частности, не смотря на указания Конституционного Суда (см. Определения № 86-О от 14 июля 1998 г., № 345-О от 2 октября 2003 г. и № 1-О от 8 февраля 2007 г.), российские суды не проверяют, есть ли основания подозревать человека, о прослушивании чьих телефонных переговоров ходатайствуют правоохранительные органы, в причастности к преступлению или действиям, создающим угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации. Российские суды также не оценивают обоснованность и необходимость прослушивания. В частности, к ходатайствам о прослушивании телефонных переговоров часто не прилагаются материалы, подтверждающие основания для проведения прослушивания, а судьи не требуют представления таких материалов. Обычно для получения судебного разрешения на прослушивание правоохранительным органам достаточно сослаться на наличие информации о преступлении или действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации.

Кроме того, закон об ОРД не содержит никаких требований к содержанию ни ходатайства о прослушивании телефонных и иных переговоров, ни судебного разрешения на такое прослушивание. В результате суды иногда выдают разрешения на прослушивание всех мобильных телефонных переговоров в районе совершения преступления, без указания конкретного лица или телефонного номера, или разрешения на прослушивание без указания срока действия. Закон об ОРД также позволяет прослушивать телефонные и иные переговоры в течение 48 часов без предварительного судебного разрешения в случаях, которые не терпят отлагательства. Данная процедура не предусматривает достаточных процессуальных гарантий того, что она будет использована только в тех случаях, когда это действительно обоснованно.

Наконец, Суд пришел к выводу, что техническое оборудование для обеспечения функций оперативно-розыскных мероприятий на сетях электросвязи (СОРМ-2) дает правоохранительным органам техническую возможность для прослушивания мобильных телефонных переговоров без предварительного получения судебного разрешения, т.е. в обход законной процедуры. Хотя злоупотребления возможны при любой системе организации негласных наблюдений, их вероятность особенно высока в такой системе как в России, где правоохранительные органы имеют с помощью технических средств прямой доступ ко всем мобильным телефонным переговорам и не обязаны предъявлять разрешение на прослушивание ни мобильным операторам, ни кому-либо еще. При такой системе необходимость в эффективных процессуальных гарантиях против злоупотреблений особенно высока.

5. Надзор за законностью проведения негласных оперативно-розыскных мероприятий

Надзор за законностью проведения негласных оперативно-розыскных мероприятий не отвечает требованиям Европейской Конвенции о независимости надзирающего органа, достаточности полномочий для проведения эффективного надзора и его открытости общественному контролю. Во-первых, запрет на регистрацию сведений о контролируемых абонентах и иных сведений относящихся к прослушиванию мобильных телефонных переговоров, содержащийся в Приказе Госкомсвязи № 70 (см. выше), делает невозможным выявление случаев незаконного прослушивания без судебных разрешений. Во-вторых, надзор осуществляет Генеральный Прокурор и уполномоченные им прокуроры. Учитывая порядок назначения прокуроров, у Суда возникли сомнения в их независимости от исполнительной власти. Кроме того, в рамках своих полномочий по уголовному преследованию, прокурор дает согласие на возбуждение перед судом ходатайства о прослушивании телефонных или иных переговоров. Тот факт, что прокуратура совмещает в себе функции по уголовному преследованию и, одновременно, по надзору за законностью прослушиваний телефонных и иных переговоров, дает основания сомневаться в ее независимости. В- третьих, полномочия прокуратуры по надзору за законностью прослушиваний ограничены: например, в предмет прокурорского надзора на входят сведения о тактике, методах и средствах осуществления деятельности органов федеральной службы безопасности. Помимо этого, российское законодательство не содержит требования о немедленном уничтожении материалов, которые были квалифицированы прокурором как полученные в результате незаконного прослушивания телефонных переговоров. В-четвертых, результаты прокурорского надзора не публикуются и не доводятся до сведения общественности каким-либо иным образом. Наконец, Российское Правительство не представило ни одного прокурорского решения, постановившего пресечь нарушение прав или принять меры к их восстановлению и привлечению виновных должностных лиц к ответственности, не доказав, таким образом, эффективность прокурорского надзора на практике.

6. Система уведомления о прослушивании телефонных переговоров и средства обжалования

Суд исследовал эффективность следующих средств обжалования: апелляционная, кассационная или надзорная жалоба на разрешение на прослушивание телефонных или иных переговоров; жалоба по статье 125 УПК; жалоба в соответствие с Законом об обжаловании в суд действий и решений, нарушающих права и свободы граждан, от 27 апреля 1993 г (№ 4866-1), главой 25 Гражданско-Процессуального Кодекса и Кодексом Административного Судопроизводства от 8 марта 2015 г. (№ 21-ФЗ); жалоба по статье 1069 Гражданского Кодекса; и заявление о возбуждении уголовного дела по статьям 137, 138, 285 и 286 Уголовного Кодекса. Он пришел к выводу, что эффективность этих средств обжалования подрывается тем, что они доступны только тем людям, которые могут представить доказательства прослушивания их телефонных переговоров. В отсутствии системы уведомления о прослушивании телефонных переговоров или эффективной возможности запросить информацию о прослушивании, получить такие доказательства практически невозможно. Таким образом, у человека, который подозревает, что его телефонные или иные переговоры прослушиваются, отсутствуют эффективные средства обжалования — одна из наиболее важных гарантий против злоупотреблений при использовании негласных методов наблюдения. При этом нужно отметить, что Суд не рассматривал вопрос об эффективности вышеуказанных средств обжалования в тех ситуациях, когда гражданин может доказать факт прослушивания его телефонных или иных переговоров, т.к. он получил доступ к материалам прослушивания в рамках уголовного процесса против него, где эти материалы использовались в качестве доказательств.

В связи с вышеизложенным, Суд пришел к выводу, что в российском законодательстве отсутствуют адекватные и эффективные гарантии против злоупотреблений при прослушивании телефонных и иных переговоров.

Вышеуказанные дефекты законодательства могут оказывать негативное влияние на функционирование системы прослушивания телефонных и иных переговоров в России. Российское Правительство не смогло убедить Суд в том, что прослушивание телефонных переговоров в России всегда производится в соответствии с законом. Документы, представленные заявителем в российские суды и в Европейский Суд, дают основания подозревать существование практики незаконных прослушиваний телефонных и иных переговоров.

В результате Суд постановил, что российское законодательство не отвечает критериям “качества закона” и не способно ограничить применение негласных методов наблюдения только теми случаями, когда это “необходимо в демократическом обществе”. Поэтому имело место нарушение статьи 8 Европейской Конвенции.

<…>

Справедливая компенсация (статья 41)

Шестнадцатью голосами против одного Суд постановил, что вывода о нарушении Конвенции достаточно, чтобы компенсировать моральный вред, понесенный господином Захаровым. Суд также постановил, что Россия обязана выплатить господину Захарову 40 000 евро в качестве воззмещения за понесенные им судебные расходы и издержки.

Особые мнения

Судьи Зимеле и Дедов высказали особые мнения, текст которых приложен к постановлению.

Новые формуляр, Регламент и Инструкция по подаче жалоб

Обратите внимание:

Про документы, опубликованные ЕСПЧ 01 января 2016 года, можно прочитать здесь.

С 01 января 2016 года вступают в силу новые редакции Регламента ЕСПЧ (см. на английском и на французском), а также утвержденной Председателем ЕСПЧ Практической инструкции по обращению в Европейский Суд, имеющей силу Регламента (перевод на русский ее действующей редакции можно найти здесь). Изменения преимущественно отражают сложившуюся практику толкования и применения Правила 47 Регламента ЕСПЧ, о которой Страсбургский Суд уже сообщал ранее. Отдельным опубликованным сегодня документом ЕСПЧ сообщил, что формуляр жалобы также будет изменен. В нем добавится место для подписи представителя заявителя в разделе с доверенностью (читайте об этом ниже), появится пункт для указания места рождения заявителя, а также еще одна — вторая — страница для изложения нарушений (сам новый формуляр на всех 37 официальных языках стран — членов Совета Европы будет опубликован 01 января 2016 года, о чем ЕСПЧ позже сообщил в своем пресс-релизе).

Пункт 1(с) Правила 47 в новой редакции Регламента (перевод на русский действующей редакции можно найти здесь) требует на случай обращения в ЕСПЧ через представителя ставить «живые» подписи и заявителя, и его представителя в соответствующем разделе формуляра жалобы (в настоящее время это раздел С, в котором не указано на необходимость ставить подпись представителя заявителя): «(c) where the applicant is represented, the dated and original signature of the applicant on the authority section of the application form; the original signature of the representative showing that he or she has agreed to act for the applicant must also be on the authority section of the application form».

Пункты 1(с) – 1(f) старой редакции Правила 47 становятся пунктами 1(d) – 1(g) новой редакции соответственно.

Пункт 3.1(d) Правила 47, который ранее на случай обращения в ЕСПЧ через представителя предусматривал необходимость представления доверенности с «живой» подписью заявителя, теперь предусматривает на случай обращения в ЕСПЧ юридического лица необходимость представления документов, которые свидетельствуют о праве человека, подающего жалобу, на ее подачу: «(d) where the applicant is a legal person as referred to in Rule 47 § 1 (a), a document or documents showing that the individual who lodged the application has the standing or authority to represent the applicant».

Пункт 5 Практической инструкции по обращению в Европейский Суд дополнен указанием на то, что требования к дополнениям к формуляру касаются дополнений в виде отдельных документов. Одновременно уточнена отсылка к Правилу 47 Регламента посредством изменения пункта 2 на пункт 2(b), касающийся такого рода дополнений: «Any additional submissions, presented as a separate document, must not exceed 20 pages (see Rule 47 § 2 (b)) and should <…>».

Инструкция дополнена пунктами 7—10.

Согласно пункту 7 факты дела, нарушения и заявление о соответствии жалобы критериям приемлемости должны излагаться прямо в соответствующих раздела формуляра. Этой информации самой по себе должно быть достаточно, чтобы ЕСПЧ смог понять суть жалобы. То есть для этого должно быть достаточно собственно формуляра жалобы. Недопустимо просто прикладывать к жалобе изложение фактов, нарушений и заявления о соответствии жалобы критериям приемлемости, в т.ч. в случае включения в формуляр отсылки типа «см. приложение». Приложение к жалобе, объем которого не может превышать 20 страниц, предназначено для более подробного изложения и не может заменять факты дела, нарушения и заявление о соответствии жалобы критериям приемлемости, которые должны быть включены прямо в сам формуляр. Если в самом формуляре жалобы отсутствует указанная информация, такой формуляре не будет считаться соответствующим требованиям Правилам 47 Регламента: «7. The applicant must set out the facts of the case, his or her complaints and the explanations as to compliance with the admissibility criteria in the space provided in the application form. The information should be enough to enable the Court to determine the nature and scope of the application and, as such, the completed application form alone should suffice. It is not acceptable merely to annex a statement of facts, complaints and compliance to the application form, with or without the mention “see attached”. Filling in this information on the application form is to assist the Court in speedily assessing and allocating incoming cases. Additional explanations may be appended, if necessary, in a separate document up to a maximum of 20 pages: these only develop and cannot replace the statement of facts, complaints and compliance with the admissibility criteria that must be on the application form itself. An application form will not be regarded as compliant with Rule 47 if this information is not found on the form itself».

Согласно пункту 8 юридическое лицо, обращающееся в ЕСПЧ, должно действовать через своего представителя, указанного в соответствующем разделе формуляра жалобы с приведением контактной информации и указанием на полномочия действовать от имени организации. К формуляру жалобы должны быть приложены документы, подтверждающие право лица действовать от имени организации, например, переводя это на российские реалии, выписка из ЕГРЮЛ или протокол заседания уполномоченного органа управления юридического лица. Представитель юридического лица и юрист, уполномоченный представлять интересы организации в ЕСПЧ — это разные люди. Хотя в конкретном случае это может быть одно и то же лицо, если представитель организации также является юристом, имеющим право представлять ее интересы как юрист. Обе части соответствующего раздела формуляра жалобы (в настоящее время это раздел С) должны быть заполнены, когда речь идет о юридическом лице: «8. A legal person (which includes a company, non-governmental organisation or association) that applies to the Court must do so through a representative of that legal person who is identified in the relevant section of the application form and who provides contact details and explains his or her capacity or relationship with the legal person. Proof must be supplied with the application form that the representative has authority to act on behalf of the legal person, for example an extract from the Chamber of Commerce register or minutes of the governing body. The representative of the legal person is distinct from the lawyer authorised to act before the Court as legal representative. It may be that a legal person’s representative is also a lawyer or legal officer and has the capacity to act additionally as legal representative. Both parts of the application form concerning representation must still be filled in, and requisite documentary proof provided of authority to represent the legal person must be attached».

Согласно пункту 9 заявителю не обязательно действовать через представителя на первичном этапе разбирательства. Но если он действует через представителя-юриста, то должен быть заполнен соответствующий раздел формуляра (в настоящее время — раздел С). И заявитель, и его представитель должны поставить в нем свои подписи. На этапе подачи жалобы использование доверенности в виде отдельного документа недопустимо. В случае утверждения, что получить подпись заявителя в формуляре затруднительно, ЕСПЧ должно быть предоставлено соответствующее обоснование. То обстоятельство, что получить подпись затруднительно до истечения 6-месячного срока, не является уважительной причиной отсутствия подписи заявителя в формуляре: «9. An applicant does not have to have legal representation at the introductory stage of proceedings. If he or she does instruct a lawyer, the authority section on the application form must be filled in. Both the applicant and the representative must sign the authority section. A separate power of attorney is not acceptable at this stage as the Court requires all essential information to be contained in its application form. If it is claimed that it is not possible to obtain the applicant’s signature on the authority section in the application form due to insurmountable practical difficulties, this should be explained to the Court with any substantiating elements. The requirement of completing the application form speedily within the six-month time-limit will not be accepted as an adequate explanation».

Согласно пункту 10 формуляр жалобы должен сопровождаться документами, касающимися решений или мер, на которые подается жалоба, свидетельствующими о соблюдении правил об исчерпании доступных внутренних средств правовой защиты и о шестимесячном сроке, содержащими информацию об иных процедурах международного разбирательства по делу, если таковые имеют место: «10. An application form must be accompanied by the relevant documents (a) relating to the decisions or measures complained of; (b) showing that the applicant has complied with the exhaustion of available domestic remedies and the time-limit contained in Article 35 § 1 of the Convention; (c) showing, where applicable, information regarding other international proceedings».

Пункты 7—13 старой редакции Практической инструкции стали пунктами 11—17 соответственно. При этом в новом пункте 13 сделаны уточнения о необходимости подписания доверенности и заявителем, и его представителем. В пункте 15 уточнено, что на сайте ЕСПЧ можно скачать не пример, а форму таблицы со сведениями о заявителях, когда их больше 5.

Обзор практики Верховного Суда РФ 3 (2015): решения ЕСПЧ

ОБЗОР СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ ВЕРХОВНОГО СУДА РФ
3 (2015)

(утвержден Президиумом Верховного Суда РФ 25 ноября 2015 г.)

(Извлечения)

В сфере административно-правовых отношений, а также в сфере рассмотрения дел об административных правонарушениях

<…>

Практика Европейского Суда по правам человека

Библейский Центр Чувашской Республики против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 12 июня 2014 г.

Организация-заявитель жаловалась в соответствии со ст. 9 и 11 Конвенции на ограничение права обучать своих последователей и решение о ее ликвидации.

Европейский Суд установил, что «…статья 14 закона «О свободе совести и о религиозных объединениях» предусматривает, что единственной санкцией, которую российские суды могут использовать в отношении религиозных организаций, нарушающих закон, является принудительная ликвидация. Закон не предусматривает возможности выдачи предупреждения или наложения штрафа. Решение о ликвидации можно было бы применять без разбора, независимо от тяжести нарушения. Вынося решение о ликвидации организации-заявителя, российские суды не обратили внимания на судебную практику Конституционного Суда или соответствующие нормы Конвенции и их решения не включали анализа влияния ликвидации организации- заявителя на фундаментальные права верующих пятидесятников. Таким образом, их постановления положили конец существованию давно функционировавшей религиозной организации и представляют собой наиболее жесткую форму вмешательства, которая не может рассматриваться как соизмеримая любым преследуемым законным целям» (п. 61 постановления).

Суд пришел к выводу, что имело место нарушение ст. 9 Конвенции, толкуемой в свете ст. 11.

 

Примов и другие против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 12 июня 2014 г.

Заявители жаловались на то, что отказ органов власти согласовать время и место проведения митинга 25 апреля 2006 г., насильственный разгон публичного мероприятия и задержание троих заявителей являются нарушением их прав на свободу выражения мнения и свободу собраний и объединений.

Европейский Суд установил, что «…решение разогнать митинг просто потому, что некоторые его участники ранее проявляли агрессивное поведение, было бы неверным. Изначально публичное мероприятие должно было носить мирный характер… Отказ районной администрации согласовать время и место проведения публичного мероприятия не относился к насильственному характеру митинга… Органы власти мобилизовали большое число хорошо экипированных и обученных сотрудников милиции в селе, и, по мере развития событий, милиция взяла ситуацию в селе под контроль… милиция препятствовала входу протестующих в село и проведению митинга в сущности потому, что считала, что митинг было «несанкционированным», однако причины, побудившие районную администрацию не согласовывать проведение митинга, были либо неубедительными, либо не имели четкой юридической основы» (п. 152 постановления).

Имело место нарушение ст. 11 Конвенции.

Европейский Суд отметил, что «…значительная часть митингующих переступила границу мирного протеста, напала на представителей органов правопорядка с камнями, палками, прутьями и ножами и серьезно ранила нескольких из них. В этом контексте применение специальных средств и даже огнестрельного оружия милицией не кажется необоснованным. Даже если некоторые сотрудники милиции действовали непрофессионально и в нарушение правил применения пусковых систем газовых гранат, доказательства произвольного применения огнестрельного оружия для убийства или ранения протестующих отсутствуют» (п. 162 постановления).

В контексте ст. 11 Суд пришел к выводу, что общая реакция органов власти на блокирование дороги и агрессивное поведение большой группы протестующих не была несоразмерной и, соответственно, отсутствует нарушение статьи 11 Конвенции в данном аспекте.

Европейский Суд также не нашел нарушения ст. 11 Конвенции в связи с жалобой первого заявителя на его задержание.

Суд отметил, что «…органы власти имели основания подозревать заявителя в подстрекательстве толпы к нападению на милицию, что решение о его задержании и постановление о содержании заявителя под стражей были вынесены ввиду необходимости дальнейшего расследования его роли в событиях» (п. 164 постановления).

Европейский Суд подчеркнул, что «… статья 11 не обеспечивает иммунитет от судебного преследования за насильственные действия во время публичных мероприятий, особенно в случаях, когда характер насилия является значительным, как в настоящем деле. Отсутствуют доказательства того, что органы власти действовали недобросовестно, длительность содержания под стражей в ходе предварительного следствия (два месяца), по-видимому, является обоснованной, учитывая сложность дела… тот факт, что заявитель был в итоге освобожден и предъявленные ему обвинения сняты за отсутствием достаточных улик его участия в насильственных действиях, является показателем желания органов власти установить истину» (п. 165 постановления).

 

Крупко и другие против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 26 июня 2014 г.

Заявители жаловались, что их задержание и содержание под стражей не имели достаточных оснований и нарушали ст. 5 Конвенции.

Европейский Суд отметил, что «…заявители не были официально признаны подозреваемыми или обвиняемыми в совершении правонарушения и против них не было возбуждено никакого уголовного или административного производства… не было составлено никаких протоколов об административном правонарушении, задержании или аресте… задержание заявителей не могло быть произведено «с тем, чтобы они предстали перед компетентным органом по обоснованному обвинению в совершении правонарушения» в значении подпункта (с) п. 1 ст. 5. Следовательно, лишение свободы, которому были подвергнуты заявители, не имело каких-либо законных целей согласно п. 1 ст. 5 и было произвольным» (п. 40 постановления).

Суд пришел к выводу, что имело место нарушение ст. 5 Конвенции.

Заявители также жаловались, что досрочное прекращение их религиозного собрания в связи с прибытием милиции являлось нарушением ст. 5, 8, 9, 10 и 11 Конвенции, по отдельности и во взаимосвязи со ст. 14 Конвенции. Однако Европейский Суд отметил, что если характер собрания изначально является религиозным, как это и было в настоящем деле, когда заявители собрались на богослужение, жалоба о прерывании собрания должна рассматриваться только с точки зрения ст. 9 Конвенции (п. 42 постановления).

Суд установил, что «… рассматриваемое собрание не являлось шумным мероприятием, а представляло собой спокойную религиозную церемонию, проводимую в актовом зале, которая не нарушала общественный порядок и не представляла для него никакой опасности. Вмешательство вооруженных отрядов милиции в значительном количестве с целью прервать церемонию, даже если органы власти были убеждены, что отсутствие предварительного уведомления делало такое собрание незаконным, за которым последовали задержание заявителей и их трехчасовое содержание в отделении милиции, были несоразмерными цели защиты общественного порядка» (п. 56 постановления).

Суд пришел выводу, что имело место нарушение ст. 9 Конвенции.

 

Коновалова против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 9 октября 2014 г.

Заявительница жаловалась на нарушение статьи 8 Конвенции в связи с незаконным присутствием студентов-медиков во время ее родов.

Суд обратил внимание на то, что «уведомление, на которое ссылалась больница в рамках судебного разбирательства на национальном уровне, содержало весьма расплывчатое указание на участие студентов в «процессе обучения» без указания конкретных рамок и степени такого участия. Более того, информация была представлена таким образом, что предполагался обязательный характер участия, и, как представляется, заявительнице не предоставлялось выбора относительно того, отказываться или не отказываться от участия студентов … При таких обстоятельствах трудно утверждать, что заявительница получила заблаговременное уведомление о такой организации процесса и могла предвидеть его конкретные последствия (п. 46 постановления).

Суд установил, «что заявительнице было сообщено о присутствии студентов-медиков на родах только за день до родов, между двумя периодами медикаментозного сна, когда она уже на протяжении определенного времени находилась в состоянии сильного стресса и утомления вследствие длительных родовых схваток … Неясным остается то, предоставлялся ли заявительнице выбор относительно участия студентов при родах, и была ли она, с учетом сложившихся обстоятельств, в состоянии принимать осмысленное обоснованное решение» (п. 47 постановления).

Суд также отметил, что «действовавшие правовые положения не регулировали данный вопрос в достаточно подробной степени и не требовали получения больницей согласия заявительницы … Несмотря на то, что национальные суды постановили, что в соответствии с действовавшим на текущий момент национальным законодательством письменное согласие не требовалось, они сочли, что было дано молчаливое согласие … Даже если указанное решение как-то повлияло на исход дела на национальном уровне, оно не заслуживает доверия, поскольку суды просто положились на заявления врача, без проведения опроса таких свидетелей, как принимавшие участие в родах медицинский персонал и студенты … Еще более важным является тот факт, что национальные суды не учли другие сопутствующие обстоятельства дела, такие как предполагаемая недостаточность информации, содержащейся в уведомлении больницы, уязвимое состояние заявительницы при получении уведомления, на что Суд уже указывал ранее, а также наличие каких-либо альтернативных вариантов организации на случай, если бы заявительница решила отказаться от присутствия студентов при родах…» (п. 48 постановления).

Суд пришел к выводу о том, что присутствие студентов-медиков при родах заявительницы не соответствовало требованиям законности по смыслу п. 2 ст. 8 Конвенции ввиду отсутствия в национальном праве на момент рассматриваемых событий достаточных процессуальных гарантий защиты от произвольного вмешательства в права заявительницы, закрепленные в ст. 8.

 

Ворожба против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 16 октября 2014 г.

Заявитель жаловалась, что национальными органами власти не было исполнено судебное решение об определении места жительства ее дочери с заявительницей.

Европейский Суд отметил, что «…национальное законодательство предоставляет определенные полномочия органам власти, уполномоченным осуществлять розыска должников в рамках исполнительного производства… Федеральная пограничная служба имеет право передавать лиц, разыскиваемых за неисполнение решения, правоохранительным органам и что, в свою очередь, сотрудники полиции имеют право доставлять таких граждан в служебные помещения полиции, рассматривать вопрос об их возможном задержании, уведомлять службу судебных приставов и даже заключать таких лиц под стражу на время, необходимое для их перевода в службу судебных приставов» (п. 89 постановления).

Суд также установил, что «…органы власти, уполномоченные обеспечить исполнение решения, не представили доказательств своих усилий, приложенных с целью добиться от [бывшего супруга заявительницы] исполнения своего обязательства, в случае необходимости, в достаточной степени систематическими или даже более жесткими принудительными мерами» (п. 93 постановления).

Европейский Суд отклонил аргументы властей о том, что «…решение [районного суда, определившее место жительство дочери заявителя] не заключало в себе никакого обязательства для отца передать ребенка заявителю и что, следовательно, оно было неисполнимым. В ходе исполнительного производства служба судебных приставов не поднимала вопрос о недостаточной ясности решения. Решение было достаточно четким, на взгляд службы судебных приставов, как для возбуждения исполнительного производства, так и для его исполнения в итоге без дополнительных уточнений» (п. 96 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу о том, что внутригосударственные органы власти не приняли в настоящем деле все меры, которые могли в разумной мере требоваться от них в целях содействия исполнению решения, вынесенного в пользу заявителя, и, следовательно, имело место нарушение ст. 8 Конвенции.
 

Вопросы административного выдворения

<…>

Адеишвили (Мазмишвили) против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 16 октября 2014 г.

Заявитель жаловался, в том числе на то, что его выдворение в Грузию противоречит ст. 8 Конвенции.

Европейский Суд отметил, что он выработал соответствующие критерии, которые мог бы использовать для оценки необходимости применения такой меры, как … выдворение, и ее соразмерности преследуемой правомерной цели. Такими критериями являются: характер и тяжесть правонарушения, совершенного заявителем; длительность пребывания заявителя в стране, из которой он/она должен (должна) быть выдворен(а); период времени, истекший с момента совершения правонарушения и поведение заявителя в этот период; гражданство различных заинтересованных лиц; семейное положение заявителя, в частности, длительность брака и другие факторы, выражающие наличие семейной жизни у пары; знал(а) ли супруг(а) о правонарушении на тот момент, когда он или она вступал(а) в брак с заявителем; есть ли дети от этого брака, и если есть, каков их возраст; а также тяжесть трудностей, с которыми, вероятно, столкнется супруг(а) заявителя в стране, в которую должен быть выдворен заявитель (п. 57 постановления).

Суд установил, что «…национальные суды распорядились о выдворении заявителя за несанкционированное проживание на территории Российской Федерации, которое стало незаконным после того, как органы власти аннулировали его российское гражданство и паспорт гражданина Российской Федерации … заявитель не в первый раз привлекался к административной ответственности за незаконное проживание на территории Российской Федерации … национальные суды при вынесении решения о выдворении заявителя приняли во внимание его судимости… рассматриваемая семейная жизнь развивалась в течение периода, в который заявитель, и, очевидно, [его супруга] были осведомлены о нестабильности миграционного статуса заявителя в России. В марте 2010 года решение, подтверждающее непрерывное проживание в России, было отменено, и заявитель не добивался судебного разбирательства. В апреле 2010 года российское гражданство заявителя было аннулировано, и его паспорт был признан недействительным. Видимо, присутствию заявителя на территории Российской Федерации относились терпимо, что не может быть приравнено к законному пребыванию» (пп. 79, 80, 82 постановления).

Европейский Суд также подчеркнул, что «… заявитель родился и вырос в Грузии, где до сих пор проживают его родители… дети заявителя находятся в юном и способном к адаптации возрасте… можно обоснованно признать возможность перемещения детей в грузинскую культуру и общество, несмотря на то, что… такое перемещение может повлечь значительные социальные и экономические трудности» (п. 83 постановления).

Суд пришел к выводу о том, что семейная жизнь заявителя в России не могла перевесить риск, который он представлял для общества, и, следовательно, его выдворение было пропорциональным правомерной цели предотвращения преступления. Таким образом, отсутствует нарушение ст. 8 Конвенции в случае выдворения заявителя в Грузию.

 

Фозил Назаров против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 11 декабря 2014 г.

Заявитель жаловался на то, что в случае экстрадиции или выдворения в Узбекистан он подвергнется реальной угрозе обращения, запрещенного ст. 3 Конвенции.

Суд отметил, что «заявитель сообщал в национальных судах о своих страхах подвергнуться жестокому обращению в Узбекистане. Верно, что впервые он поднял вопрос жестокого обращения в своей апелляции против распоряжения об административном выдворении. Тем не менее, Суд не находит это необоснованным, учитывая, что заявителю стало известно об угрозе того, что его могут вернуть на родину, в тот момент, когда он узнал о постановлении о его административное выдворение в Узбекистан … При рассмотрении его апелляционной жалобы, однако, суд отклонил аргументы заявителя касательно риска жестокого обращения по двум причинам: во-первых, так как заявитель не подал заявление о предоставлении статуса беженца сразу же после прибытия в Россию, и во-вторых, так как его утверждения были необоснованными» (п. 36 постановления). «Что касается ссылки суда апелляционной инстанции на то, что заявитель не подал заявление о предоставлении статуса беженца в надлежащее время, Суд вновь использует свой постоянный подход, заключающийся в том, что хотя тот факт, что лицо не обратилось за предоставлением убежища сразу же по прибытии в другую страну, может иметь отношение к оценке достоверности его утверждений, невозможно сравнивать риск жестокого обращения с лицом и причины, обосновывающие его выдворение. Поведение лица, каким бы оно ни было нежелательным или опасным, не может приниматься во внимание, в результате чего защита, предоставляемая ст. 3 Конвенции, шире, чем защита, предусмотренная ст. 32 и 33 Конвенции Организации Объединенных Наций о статусе беженцев 1951 года… Суд отмечает, что в настоящем деле заявитель прибыл в Россию в 2010 году, когда против него не было выдвинуто никаких обвинений, и обратился за предоставлением статуса беженца вскоре после того, как узнал о таких обвинениях. Кроме того, выводы внутригосударственных судов в отношении несвоевременного обращения заявителя за предоставлением статуса беженца не опровергают, по существу, его утверждения в соответствии со ст. 3 Конвенции» (п. 37 постановления).

«С учетом… доступных материалов, указывающих на существование реальной опасности жестокого обращения, с лицами, обвиняемыми, подобно заявителю, в участии в деятельности запрещенных религиозных организаций в Узбекистане, и на отсутствие достаточных гарантий избежать такого риска, Суд приходит к заключению, что принудительное возвращение заявителя в Узбекистан подвергло бы его серьезной опасности обращения, противоречащего ст. 3 Конвенции, и, таким образом, способствовало бы нарушению этой статьи» (п. 39 постановления).
 

В сфере гражданско-правовых отношений

<…>

Практика Европейского Суда по правам человека

Столярова против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 29 января 2015 г.

Заявитель жаловалась, что была лишена ее собственности в нарушение ст. 1 Протокола № 1 к Конвенции.

Европейский Суд отметил, что «… право собственности заявителя было признано недействительным в связи с мошенническими схемами обмена и последующей приватизацией квартиры третьей стороной… Именно государство обладает исключительной компетенцией по определению условий и процедур, в порядке которых оно отчуждает свои активы лицам, которые, как оно считает, имеют на это право, а также обладает исключительной компетенцией по осуществлению надзора за соблюдением этих условий. В компетенцию государства входили, в том числе, легализация передачи права собственности на квартиру путем регистрации, направленной именно на обеспечение дополнительной защиты прав собственника. При наличии такого большого числа контрольно-надзорных органов, подтвердивших право собственности [продавца квартиры], ни заявитель, ни любой другой сторонний покупатель квартиры не должны были брать на себя риск лишения права владения в связи с пороками, которые должны были быть устранены посредством специально разработанных процедур. Надзор властей не мог служить оправданием последующего наказания заявителя» (п. 48 постановления).

Суд подчеркнул, что «…заявитель была лишена права собственности в отсутствие какой-либо компенсации со стороны государства или предоставления иного жилого помещения… что ошибки или недостатки в работе органов государственной власти должны работать в пользу пострадавших от них лиц, особенно в случае отсутствия других конфликтующих частных интересов» (п. 49 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что лишение заявителя права собственности на квартиру возложило на нее чрезмерное бремя, и что власти не смогли установить справедливый баланс между общественными интересами с одной стороны и правом заявителя на уважение собственности с другой. Таким образом, имело место нарушение ст. 1 Протокола № 1.

Заявитель также жаловалась на то, что ее неизбежное выселение представляло собой нарушение ее права на уважение жилища.

Европейский Суд установил, что «…российские суды автоматически распорядились о выселении заявителя после того, как она была лишена права собственности. Они не провели дополнительного анализа пропорциональности меры, которую было необходимо применить в отношении заявителя, а именно, ее выселения из квартиры, которую они признали находящейся в собственности государства… во владение жилищем заявителя вступило именно государство, а не частное лицо, чьи интересы в отношении данной квартиры были под угрозой… ни один человек в списке очередников не был так же привязан к данной квартире, как заявитель, и вряд ли был заинтересован в этом конкретном жилище больше, чем в другом похожем» (пп. 60, 61 постановления).

Суд также отметил, что «…заявитель действительно могла обратиться в Жилищный департамент города Москвы за помощью в получении подходящего социального жилья в Москве, однако возможность получения такой помощи и вероятный исход такого обращения в настоящее время являются не более чем теорией, которая не играет никакой роли в оценке соразмерности вмешательства преследуемой законной цели» (п. 62 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что вмешательство в право заявителя, гарантированное ст. 8, не было «необходимым в демократическом обществе», не отвечало «насущной социальной потребности» и не было пропорциональным преследуемой законной цели.

<…>

В сфере гражданско-процессуальных отношений

<…>

Практика Европейского Суда по правам человека

Громадка и Громадкова против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 11 декабря 2014 г.

Заявители жаловались на нарушение их права на уважение их семейной жизни, выразившееся в том, что российские власти не приняли мер и не оказали им помощь в воссоединении с ребенком, тем самым нарушив ст. 8 Конвенции.

Европейский Суд пришел к выводу, что «… до окончания судебных разбирательств в чешском суде по вопросу проживания ребенка первый заявитель был лишен возможности официального установления российским судом условий контакта с его дочерью. Из этого следует, что в отсутствие соглашения между родителями регламентирующая правовая база, существовавшая в России на момент рассматриваемых событий, не предусматривала практическую и эффективную защиту интересов отца… Не определив необходимую правовую базу, которая обеспечила бы немедленную реакцию на международное похищение ребенка на момент рассматриваемых событий, Российская Федерация не исполнила свое позитивное обязательство в соответствии со ст. 8 Конвенции» (п. 157 постановления).

 

Малберг и другие против России. Постановление от 15 января 2015 г.

Заявители жаловались на то, что решения по их гражданским делам не были «оглашены публично», как того требует п. 1 ст. 6 Конвенции.

Европейский Суд отметил, что некоторые российские суды огласили резолютивные части своих кассационных определений в открытом заседании и позднее подготовили полные тексты, вынесенных ими определений, а также что оглашение решений судов нижестоящих инстанций, полностью или частично оставленных без изменения в кассационном порядке, также ограничивалось оглашением только их резолютивной части (п. 53 постановления).

Власти Российской Федерации возразили, что внутригосударственное законодательство, действующее в период рассматриваемых событий, не предусматривало обязательной публикации решений или какого-либо иного способа предоставления полных текстов решений лицам, не участвовавшим в судебных разбирательствах (п. 54 постановления).

Европейский Суд также заключил, что «… отсутствовали средства по обеспечению гласности, отличных от оглашения резолютивной части решений в рамках открытого судебного заседания, и что решения… судов остались недоступными для общественности. Возможность предоставления лицам, чьи права и законные интересы были затронуты, доступа к текстам решений является недостаточным условием для соблюдения требования о гласности» (п. 55 постановления).

Суд пришел к выводу о том, что в представленных на рассмотрение делах не было достигнуто обеспечение контроля общественности за судопроизводством в целях обеспечения права на справедливое судебное разбирательство. Аргументация суда, который мог бы объяснить, почему исковые требования заявителей были отклонены, не была доступна для общественности и, таким образом, было допущено нарушение п. 1 ст. 6 Конвенции.

<…>

В сфере уголовно-правовых и уголовно-процессуальных отношений

<…>

Практика Европейского Суда по правам человека

Тараненко против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 15 мая 2014 г.

Заявительница жаловалась, в том числе на то, что ее задержание, содержание под стражей до суда, а также назначенное ей по результатам уголовного разбирательства наказание нарушили ее право свободно выражать свое мнение, закрепленное в ст. 10 Конвенции, и право на свободу собраний, гарантированное ст. 11 Конвенции.73 (73 8 декабря 2005 г. Тверской районный суд г. Москвы признал заявительницу и других подсудимых виновными в участии в массовых беспорядках. Он счел установленным тот факт, что подсудимые незаконно проникли в здание Администрации Президента Российской Федерации без соблюдения необходимых формальностей.)

Европейский Суд пришел к выводу, что, хотя санкция за действия заявительницы могла быть оправдана требованиями охраны общественного порядка, длительность срока содержания под стражей до суда и длительность условного срока лишения свободы, определенного в отношении нее, не являлись соразмерными преследуемой правомерной цели. Европейский Суд полагает, что чрезмерно суровая санкция, примененная в настоящем деле, должна была оказать сдерживающее влияние на заявительницу и других лиц, принимающих участие в протестных акциях (п. 95 постановления). «Принимая во внимание вышеизложенное и особо учитывая длительность срока досудебного содержания под стражей, а также чрезмерную суровость примененного наказания, Европейский Суд… указал, что рассматриваемое вмешательство не было необходимым в демократическом обществе». «Имело место нарушение ст. 10 Конвенции в ее толковании в свете статьи 11 Конвенции» (пп. 96-97 постановления).

 

Мостипан против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 16 октября 2014 г.

Заявительница жаловалась, в том числе, на то, что уголовное судопроизводство в ее отношении было несправедливым. Она утверждала, что было нарушено ее право не давать показаний против самой себя.

Европейский Суд установил, что «…признательные показания, сделанные заявительницей после ее задержания и помещения в отделение милиции, являлись частью доказательств, предъявленных против нее в ходе уголовного судопроизводства. Суд первой инстанции не признал эти показания неприемлемыми и ссылался на них при признании заявительницы виновной и при вынесении приговора» (пункт 74 постановления).74 (74 Европейским Судом было установлено, что заявитель подверглась обращению, противоречащему ст. 3 Конвенции о защите прав человека и основных свобод.)

Суд пришел к выводу, что «независимо от того, какое воздействие оказали на исход уголовного судопроизводства признательные показания, полученные от заявительницы под давлением, это доказательство сделало уголовное разбирательство несправедливым… в настоящем деле было допущено нарушение п. 1 ст. 6 Конвенции» (п. 76 постановления).

 

Сигарев против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 30 октября 2014 г.

Заявитель жаловался, в том числе на то, что срок его содержания под стражей в ходе предварительного следствия согласно соответствующим судебным постановлениям истек и что его содержание под стражей до принятия районным судом решения о заключении его под стражу было неправомерным.

Власти Российской Федерации пришли к выводу, что с 00:00 14 марта до 17:45 15 марта 2010 г. заявитель содержался под стражей незаконно. Они также отметили, что 16 марта 2010 г. прокуратура внесла представление начальнику следственного изолятора, где на тот момент содержался под стражей заявитель. Лица, ответственные за нарушение прав заявителя, были подвергнуты дисциплинарной ответственности. Наконец, они отметили, что после того, как заявитель был признан виновным и приговорен к наказанию в виде лишения свободы, срок, в течение которого он незаконно содержался под стражей, был засчитан в срок назначенного ему наказания (п. 32 постановления).

Европейский Суд пришел к выводу, что «…Власти не предоставляют никакого возмещения заявителю в связи с возникшей ситуацией… Власти не утверждают, что постановление прокурора может служить основанием для пересмотра жалобы заявителя на неправомерность его содержания под стражей… в данном случае зачет времени, проведенного в заключении, в общий срок, подлежащий отбытию заявителем, не может рассматриваться как соответствующее и достаточное возмещение в связи с нарушением п. 1 ст. 5 Конвенции, поскольку, в данном случае, время содержания под стражей в ходе предварительного следствия автоматически засчитывается в сроки лишения свободы, вне зависимости от того, было ли оно неправомерным…. Следовательно, имело место нарушение подп. «с» п. 1 ст. 5 Конвенции» (пп. 35, 36, 42 постановления).

 

Амиров против России. Постановление Европейского Суда по правам человека от 27 ноября 2014 г.

Заявитель жаловался, что в местах содержания под стражей отсутствовали условия для оказания ему эффективной медицинской помощи, что привело к серьезному ухудшению его состояния здоровья, поставило его в угрожающую жизни ситуацию и подвергло его значительным физическим и моральным страданиям в нарушение гарантий ст. 3 Конвенции.

Европейский Суд пришел к выводу, что «заявителю не предоставлялась медицинская помощь, являющаяся жизненно важной с учетом его болезней. Лечение, которое он получал, было неполным, а медицинское наблюдение, которое ему предоставлялось, было недостаточным для поддержания состояния его здоровья. В ответ на увеличивающееся число его жалоб на состояние здоровья не было проведено никакой тщательной оценки его состояния и не было поставлено надлежащего диагноза. Медицинский персонал пенитенциарных учреждений не предпринимал никаких мер в ответ на его жалобы и не следовал рекомендациям привлеченных заявителем экспертов. Свидетельством низкого качества медицинского обслуживания является тот факт, что заявитель содержался под стражей в нестерильных и антисанитарных условиях, представлявших для него серьезную опасность с учетом того, что его иммунная система уже была ослаблена. Суд также обеспокоен тем, что информация, предоставленная медицинским работником СИЗО в г. Ростове-на-Дону в отношении качества медицинской помощи, в настоящее время предоставляемой заявителю, не дает оснований заключить, что медицинская помощь, которую он продолжает получать в следственном изоляторе, позволит поддержать его здоровье и благополучие на надлежащем уровне и предотвратить дальнейшее ухудшение его состояния… Суд считает, что в результате отсутствия всестороннего и надлежащего лечения заявитель испытывает продолжительные психические и физические страдания, что унижает его человеческое достоинство. Непредоставление властями заявителю необходимой ему медицинской помощи представляет собой бесчеловечное и унижающее достоинство обращение по смыслу ст. 3 Конвенции» (п. 93 постановления).

Заявитель также жаловался на нарушение его права на рассмотрение дела в разумный срок и утверждал, что постановления о заключении его под стражу не были достаточно обоснованными (п. 3 ст. 5 Конвенции).

Европейский Суд, в частности, отметил, что «производство по делу было достаточно сложным с учетом большого количества доказательств и реализации специальных мер, необходимых в делах, касающихся организованной преступности. Время, прошедшее с момента совершения преступлений и до возбуждения уголовного дела, являлось еще одним фактором, осложнявшим задачу следователей. Суд принимает во внимание тот факт, что перед властями стояла задача уравновесить необходимость продолжения расследования с обязательством обеспечения того, чтобы заявитель был в полной мере способен принимать в нем участие. Национальные власти проявили усердие в ведении производства по делу. Они завершили расследование, провели предварительные слушания и вынесли приговор в отношении заявителя в течение тринадцати месяцев. Заявитель не утверждал, что власти допустили какую-либо задержку при проведении этих процессуальных действий. В этих обстоятельствах Суд повторяет, что хотя подозреваемый или обвиняемый, содержащийся под стражей, имеет право на рассмотрение его или ее дела в приоритетном порядке и в разумный срок, это не должно препятствовать усилиям властей по всестороннему уточнению фактов по делу, обеспечению стороне защиты всех возможностей для предоставления доказательств с их стороны и изложения их позиции по делу, и вынесению приговора только после тщательного рассмотрения вопроса о том, в действительности ли были совершены соответствующие преступления и какое наказание является справедливым». «Власти представили относимые и достаточные основания в оправдание содержания заявителя под стражей, и что они продемонстрировали наличие особой тщательности при разрешении дела заявителя, Суд полагает, что нарушения п. 3 ст. 5 Конвенции допущено не было» (пп. 112, 113 постановления).

Когда использование найденного при обыске нарушает статью 6

Постановление ЕСПЧ по делу «Сакит Заидов против Азербайджана» (Sakit Zahidov v. Azerbaijan, жалоба N 51164/07) от 12 ноября 2015 года (извлечение в моем переводе):

«50. <…> В итоге заявитель был осужден за незаконное хранение наркотического средства в количестве, превышающем необходимое для личного употребления, без цели сбыта. <…>

51. <…> По мнению Суда, вывод о виновности заявителя был основан исключительно на вещественном доказательстве [т.е. наркотическом средстве], обнаруженном при нем 23 июня 2006 года [во время личного обыска], без которого прийти к такому выводу было бы невозможно.

52. При таких обстоятельствах Суд рассмотрит сначала вопрос о качестве вещественного доказательства, в т.ч. о том, вызывают ли сомнения в его достоверности обстоятельства его получения, а затем — вопрос о том, была ли заявителю предоставлена возможность оспаривания его достоверности и возражения против его использования в рамках производства по уголовному делу <…>.

53. Что касается первого вопроса, то Суд в первую очередь отмечает, что сторонами не оспаривается, что личный обыск заявителя не был проведен сразу же после его задержания в 19 часов 23 июня 2006 года. Он был проведен в 19:20 23 июня 2006 года в [помещении] ГУБНМВД [Главного управления по борьбе с наркотиками Министерства внутренних дел], находившемся совсем не рядом с местом его задержания. <…> Промежуток времени около 20 минут, прошедших с момента задержания до обыска, вызывает обоснованное опасение, что доказательство было подброшено, поскольку в течение этого времени заявитель находился под полным контролем сотрудников полиции. Более того, нет никаких оснований полагать, что какие-либо особые обстоятельства делали невозможным проведение обыска немедленно после задержания заявителя. Далее Суд отмечает, что национальные суды отказались исследовать видеозапись обыска, несмотря на то, что заявителем было прямо заявлено ходатайство об этом <…>. Кроме того, власти [государства-ответчика] также не предоставили Суду копию [этой видеозаписи] в ответ на конкретный запрос сделать это.

54. Суд также не может упустить из виду то обстоятельство, что сотрудники полиции не оформили задержание заявителя сразу же. В частности, хотя стороны не оспаривают тот факт, что заявитель был задержан сотрудниками полиции в 19 часов 23 июня 2006 года, протокол задержания не был составлен до 22:50 23 июня 2006 года <…>. Более того, кажется, интересы заявителя не были представлены защитником во время задержания и обыска в ГУБНМВД.

55. Принимая во внимание все вышеизложенное, Суд приходит к выводу, что качество вещественного доказательства, которое было положено в основу вывода национальных судов о виновности заявителя, сомнительно, поскольку порядок его получения вызывает сомнения в его достоверности.

56. Что касается второго вопроса, то Суд отмечает, что заявитель поднял вопрос о достоверности вещественного доказательства и его использовании во всех национальных судах. Однако он не был надлежащим образом рассмотрен ими, поскольку в судебных актах об этом ничего не говорится.

57. В связи с этим Суд отмечает, что, несмотря на конкретные жалобы заявителя, национальные суды обошли молчанием использование доказательства, полученного в ходе обыска 23 июня 2006 года. В частности, они не рассмотрели вопросы о том, почему обыск заявителя не был проведен незамедлительно в месте его задержания и был ли обыск проведен в соответствии процессуальными нормами <…>. Национальные суды ограничились указанием на то, что утверждение заявителя о подбрасывании [ему наркотического средства] представляло собой способ защиты и не нашло подтверждения в ходе судебного разбирательства, не рассматривая названные выше конкретные претензии заявителя. Поэтому Суд не может не прийти к выводу, что заявителю не была предоставлена возможность поднять данный вопрос, так как его претензии на этот счет не были рассмотрены национальными судами без приведения соответствующего обоснования.

58. В свете того факта, что вещественное доказательство, обнаруженное при заявителе, являлось основным доказательством, положенным в основу вывода о его виновности, Суд считает, что приведенные выше соображения достаточны, чтобы позволить ему прийти к выводу, что способ получения вещественного доказательства, использованного в ходе судебного разбирательства в отношении заявителя, и отказ национальных судов рассмотреть его возражения и обоснованные аргументы относительно достоверности этого доказательства и его использования против него сделали все производство по делу в целом несправедливым <…>.

59. Таким образом, имело место нарушение статьи 6 Конвенции».

Новая позиция ЕСПЧ о средствах правовой защиты от пыток

Постановление ЕСПЧ по делу «Захарин и другие против России» (Zakharin and Others v. Russia, жалоба N 22458/04) от 12 октября 2015 года (извлечение в моем переводе):

«51. <…> По настоящему делу <…> заявители не прибегли к судебному обжалованию в строгом смысле, как это предусмотрено статьей 125 [УПК РФ], посредством подачи жалобы на постановление <…> о прекращении уголовного дела в отношении предполагаемых виновных [в жестоком обращении с заявителями]. Вместо этого они подняли вопрос о жестоком обращении в областном суде, который рассматривал уголовное дело в отношении них по первой инстанции, а затем в рамках обжалования [приговора] в Верховном Суде [РФ].

52. Суд ранее признавал, что по общему правилу факт поднятия вопроса о жестоком обращении перед судом, рассматривающим по существу уголовное дело в отношении заявителя, не может рассматриваться как часть обычного процесса исчерпания внутренних средств правовой защиты применительно к жалобе в Суд на нарушение статьи 3 Конвенции (см. [Belevitskiy v. Russia, no. 72967/01, §§ 63-64, 1 March 2007]). <…>

54. [Однако] Суд признавал ранее, что при определенных обстоятельствах поднятие вопроса о жестоком обращении в суде первой инстанции при рассмотрении уголовного дела заявителя может быть расценено как надлежащее исчерпание внутренних средств правовой защиты при условии, что суды содержательно рассматривают соответствующие доводы (см. Akulinin and Babich v. Russia, no. 5742/02, §§ 25-34, 2 October 2008).

55. Что касается обстоятельств настоящего дела, Суд отмечает, что уголовное дело в отношении <…> заявителей уже было направлено в суд для рассмотрения по существу, когда было вынесено постановление <…> о прекращении уголовного дела о предполагаемом жестоком обращении с заявителями. При таких обстоятельствах <…> заявители более не имели практической возможности подать жалобу по статье 125 [УПК РФ] на постановление <…> [о прекращении уголовного дела], принимая во внимание соответствующие положения российского законодательства и практику его применения [в частности, Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 10 февраля 2009 года № 1: «Если будет установлено, что уголовное дело, по которому поступила жалоба, направлено в суд для рассмотрения по существу либо по делу постановлен приговор или иное окончательное решение, судья принимает к производству и рассматривает лишь жалобы на решения и действия (бездействие) должностных лиц, затрагивающие права и законные интересы заявителей, не являющихся участниками судебного разбирательства по данному уголовному делу. Подлежат рассмотрению жалобы, где ставится вопрос о признании незаконными и необоснованными решений и действий (бездействия), которые в соответствии с [УПК РФ] не могут быть предметом проверки их законности и обоснованности на стадии судебного разбирательства при рассмотрении уголовного дела судом, в том числе в апелляционном или кассационном порядке (статья 354 УПК РФ). В остальных случаях судья, в зависимости от того, на какой стадии находится производство по жалобе, выносит постановление об отказе в принятии жалобы к рассмотрению или о прекращении производства по жалобе в связи с тем, что предварительное расследование по уголовному делу окончено и уголовное дело направлено в суд для рассмотрения по существу. Одновременно с этим заявителю разъясняется, что вопросы о признании незаконными или необоснованными решений и действий (бездействия) должностных лиц на стадии досудебного производства он вправе поставить перед судом в ходе судебного разбирательства по уголовному делу, а также при рассмотрении дела судом апелляционной или кассационной инстанции» и позицию Конституционного Суда РФ, см., например, Определение от 29 января 2015 года № 36-О: «Как указал Конституционный Суд Российской Федерации в постановлениях от 2 июля 1998 года N 20-П и от 23 марта 1999 года N 5-П, применительно к уголовному судопроизводству — с учетом его стадийного построения — обжалование и проверка законности и обоснованности действий и решений, имевших место в стадиях досудебного производства, по общему правилу, осуществляется судом после передачи ему материалов уголовного дела с обвинительным заключением, а проверка действий и решений суда — вышестоящими судебными инстанциями в порядке апелляционного, кассационного, надзорного производства либо возобновления дела ввиду новых или вновь открывшихся обстоятельств. <…> Вместе с тем при исключительных обстоятельствах, свидетельствующих о совершении участниками производства по уголовному делу преступления, вследствие которого искажается само существо правосудия и принятых по его результатам судебных решений, Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации допускает возможность проведения отдельного расследования этих обстоятельств, по итогам которого может быть осуществлен пересмотр вступившего в законную силу судебного решения по делу (части первая, вторая, третья и пятая статьи 413). Такое расследование проводится в установленных уголовно-процессуальным законом формах и не предполагает какого-либо ограничения участников уголовного судопроизводства в их правах, в том числе в праве на обжалование в суд затрагивающих конституционные права и свободы решений и действий (бездействия) дознавателя, следователя и прокурора <…>. Оспариваемая заявителем статья 125 УПК Российской Федерации не только не препятствует этому, но и, напротив, прямо предусматривает право обжалования заинтересованными лицами постановления дознавателя, следователя, руководителя следственного органа об отказе в возбуждении уголовного дела, а равно других их решений и действий (бездействия), которые способны причинить ущерб конституционным правам и свободам»; в пункте 43 Постановления Суда, на который дается ссылка из пункта 55, в качестве источника данной позиции указано Определение от 17 ноября 2009 года № 1412-О-О, однако это явная ошибка]. Единственным вариантом, который <…> оставался [у заявителей], было обжалование постановления <…> [о прекращении уголовного дела] в рамках их уголовного дела.

56. С учетом вышеизложенного и принимая во внимание тот факт, что суды первой и второй инстанций содержательно рассмотрели утверждения <…> заявителей о жестоком обращении <…>, Суд приходит к выводу, что нельзя говорить о неисчерпании <…> заявителями внутренних средств правовой защиты».